Мимо меня провезли пустой обоз с пятеркой солдат, и один даже поздоровался. Я поднял руку в ответ, чтобы примелькаться. Время вопросов настанет чуть позже. А мои ответы и вполовину не так хороши, как хотелось бы.
Колья виднелись издалека. Острог не хранили в тайне, пойди-ка упрячь такую дурищу среди болот, где всякая хоженая тропа заметна издали. Я шел, не торопясь: ноги устали, в желудке бултыхалась дрянь, собранная по дороге, а дозорные на стене не любят суету.
Я втянул побольше воздуха. Для храбрости, ясное дело.
Даже ветер под стенами казался соленым, точно острог этот – борт завязшего в топях корабля, а паруса его приспособили к шатрам, растащили на навесы. Остался лишь флаг, вымоченный дождями: простецкий, потяжелевший. Присвоивший себе все болота, коли верить рисунку – две ладони, державшие ком земли с проросшими корнями.
То, как возвели этот острог, тоже кой-чего подсказывало. Веледагу могли бы прозвать королем болот при таком укреплении, ибо замков в нашей дыре не возводили. А еще у него было много врагов. По большей части мертвых: над аркой врат и на заборе у моста торчали подсохшие головы, обглоданные черепа, связки костей да свежие тела, обмотанные кишками – те казались черными из-за облепившего их роя мух.
Вдоль высоченного частокола не поленились добавить укрытия и галерею для стрелков. Сторожевые вышки отставили от ворот, соединив веревочной лестницей со стенами: опоры уходили в толщу воды, и я бы не рискнул проверять, затянет ли и как глубоко копали ямы. Веледага отсиживался тут годами, выжимая из болот все: приструнил стихию, поставил себе на службу.
Я невольно восхищался им, пробираясь по мосту. Глупое это дело, сами знаете, – восхищаться тем, кто вскоре может насадить вашу голову на кол.
Первые ворота я прошел легче легкого, будто стояла ночь и не было охраны, – так я походил на остальных. А вот перед вторыми меня остановили, пригрозив копьем. Глотнув побольше воздуха, я поправил торбу, принял самый возмущенный вид:
– Я пришел к Веледаге.
Вы сейчас, верно, думаете, что выбили из меня последний ум после стычки в Дубраве. Но не спешите с выводами, сперва дослушайте.
– Ты еще кто? – прищурился лохматый увалень в погнутой кирасе, что явно была ему велика.
– Кто надо.
– Коли надо, че ж он нам не сказал?
– Чтоб вы, жадные боровы, не совали нос куда не стоит! – рявкнул я. – А знаете, чего еще я от него услыхал?
Я сделал голос грубее, ниже. Вложил в него всю угрозу, на которую был способен.
– «Коли кто позарится на твою ношу, я мигом прознаю и за потроха его подвешу над воротами».
– Так и сказал? – неуверенно спросил второй дозорный с копьем, вжав голову в плечи. – Сам?
– Я тебе кто, на хер, богослов, чтоб все наизусть талдычить? – я сделал шаг вперед. – Пойди у него спроси, коли хочешь.
Есть кой-чего общее у всех вожаков, будь то ободранная когорта в восемь рыл или целое войско в остроге: голову боятся до усрачки. Дозорные зашептались на стене. Молодчик у входа хмурил рожу, пытаясь меня застращать. Признаться, после Коряги не бывало таких лиц, что заставили бы меня содрогнуться.
– Пущай, – тоскливо бросили со стены. – Хер с ним, чего там будет…
К Веледаге меня повели под локти, держа с двух сторон. Запах разложения, смерти и развеселые песни эританских рыбаков – вот что я больше всего запомнил в тот день.
– Вы же не думаете, что я сунулся один-одинешенек в такую толпу, чтобы кого-нибудь прирезать?
– Хер его знает, кто ты таков.
– Здесь две сотни стоят, как я прикинул. Всех помнишь?
Мы обошли коптильню. Густой дым принес запах томленой дичи. Я сглотнул. Урчание в животе перебил говор солдат, шлюх, каких-то оборванцев. Не жалкая стоянка разбойников, а настоящий город. Лишь бы не остаться здесь навсегда, закрепленным под галереей, у стены…
– А коли бы и сунулся, то ночью, всекаете? – Когда много болтаешь, чувствуешь, что еще жив. – И точно бы не орал под частоколом, требуя…
Меня резко отпустили, толкнув вперед. Я почти сплясал, стараясь не грохнуться с лестницы. Не острог – сраный корабль.
В самом сердце за второй стеной, у большого дома, на крыше которого и обвис флаг, сидела почти дюжина рыцарей. Уж я не сек, будьте милосердны, кто есть кто: тело, по макушку запертое в железе, – рыцарем и зову. Спроси любого наемника за кружкой – он будет в том клясться.
– Прибыл тут один, назвался другом, а я не припомню, как егой звать, – крикнули из-за моей спины.
Стулья со скрипом отодвинулись, железные задницы повскакивали с насиженных мест. Сидеть остались трое.
– Это еще что за хер?
– Потише, голова трещит, – небрежно кинул один из них, а сам алчно смотрел на чужие карты, едва выпал случай.
– Этот хер нам божился, что его ждут!
Есть такая секунда в жизни каждого, что отделяет от повешенья, плохой драчки не в твою пользу. Секунда-телохранитель, личный божок. Коли ты не облажался, ясное дело. Я медленно стащил торбу с плеча и гаркнул так, чтоб все услышали:
– Я принес дар, достойный короля болот!
Лесть – лучшая защита, когда нет ножа, на улице светло, а против тебя две дюжины латников, рыцарей или боги знают кого.
