Полная луна, тускло освещавшая дорогу, пропала. Стало темно, словно она очутилась в гостях у братьев Номмо в одной из самых глубоких пещер горного плато Бандиагара. Она остановила джип, заглушила двигатель и прислушалась. Было тихо, но вот неподалеку недовольно замычала корова, а рядом с машиной вдруг засмеялись дети. Они принялись болтать между собой на языке фульфульде. Бенфика знала пару десятков слов на фульфульде, но дети щебетали так быстро, что она ничего не смогла разобрать. Заговорить на французском не решилась, могут ведь и камнем бросить. Для местных племен любые иностранцы – обязательно французы. Пару месяцев назад на унылых оградах и стенах домов вдоль Нигера стали появляться яркие рисунки: рука неизвестного распыляет жидкость из баллона на большого усатого таракана. Баллон с ядом изображался красно-желто-зеленым, как флаг Республики Мали, а вредное насекомое – сине-бело-красным, цвета французской символики. Точно так же ее учитель Гленн, не раз бывавший в Ираке по делам, жаловался, что совершать пешие прогулки по улицам Багдада иностранцу с европейской внешностью очень опасно, поскольку дети могут запросто воткнуть нож в бедро, а взрослые – выстрелить из пистолета. Каждый иностранец для простого иракца – это американец, следовательно – враг… Наконец она вспомнила приветствие на фульфульде и сконструировала самый простой вопрос.
– Здравствуйте, скажите, пожалуйста, где живет тетушка Маммас? – она задала вопрос в темноту самым доброжелательным тоном, но на всякий случай выставила перед собой блок из сведенных рук и сжатых кулаков, защитив лицо и грудь.
Дети засмеялись. Они видели в темноте гораздо лучше ее.
– Я фульбе, – произнес тоненький мальчишеский голос, пытавшийся говорить строго, но получилось как шелест ветерка. – А ты кто?
– Я друг, – ответила она на фульфульде и показала правую ладонь.
– Маки, – представился невидимый мальчик.
Теперь требовалось назвать свое имя, и Бенфика задумалась. Тут из Нигера вынырнула луна, подсветила большой джип и чернокожего мальчика Маки, стоявшего на подножке машины. Он рассматривал ее лицо почти вплотную. Ему было лет девять, может, десять. От Маки пахло табаком и теленком.
– Блохин, – сказала девушка. – Ольга Блохин.
Мальчик улыбнулся и мягко потеребил левой рукой свитер на ее плече. Значит, с именем она угадала. Ее-то они и поджидали.
– Ольга, пошли за мной. – Маки спрыгнул с подножки. Тренькнуло металлическое крепление ремня, в правой руке мальчика блеснул ствол калашникова.
Они пошли по пустынной улочке без единого огонька в домах и дважды огибали остовы автомобилей. Кажется, машины были сожжены. Внедорожник она оставила открытым, взяла только спутниковый телефон. Моральный кодекс
Мальчик шагал чуть впереди, иногда оглядываясь на нее. Он был почти голый и босиком. Из одежды на нем были только желтые спортивные трусы. На его плече висели кроссовки с тремя полосками, связанные шнурками. В какой-то момент на голове Маки появилась большая металлическая каска солдата малийской армии. Каска съезжала мальчику на глаза, и он поправлял ее левой рукой. Калашников по-прежнему держал в правой. Другие дети пропали, точнее, так и не показались, зато рядом появилась собака неизвестной породы. Она спокойно бежала рядом с Маки, чуть наклонив голову. Псина была молчаливая и грустная. Собаки для мусульман – грязные животные, и Бенфика хотела спросить, откуда в Дире взялась собака, но таких познаний на фульфульде у нее не было. Они остановились у реки, и мальчик, поправляя металлическую каску, ткнул стволом автоматом в узкую тропинку, ведущую мимо темного силуэта высокой мечети.
– Там больница, а здесь смотрите внимательно под ноги, – неожиданно сказал Маки на правильном французском, – и не запнитесь, пожалуйста, о крокодилов и не наступите на змей.
– Хорошо, Маки, спасибо! – Настроение улучшилось, с французским у нее был полный порядок. – Откуда здесь собака?
– Какая собака?
