Таська удивительным образом дарит другим покой. Возможно, дело в том, что если расстроить ее, то утешать придется бесконечно долго. По пути к притихшей Таське подобно сухому песку улетает время, а с ним и нервные клетки. Мина Таськиного плохого настроения напоминает огромную красную табличку «Не лезь, дебил!» и призывает к осторожности. А бонусом сама Таська – своей трогательной прической и сарафанчиком – вызывает легкий трепет в подреберье, где бьется окрыленная душа, желая защитить малышку, с которой в обычной, дневной жизни не случается почти ничего.
– Тоша! – Таська передает ему пакет с пакетами сока. Находит Розину ладонь и крепко вцепляется в нее своей ручкой, второй – хватает Тохину мозолистую руку, свободную от ноши. – Пойдем! Пойдем! Дима тут все сделает сам.
Выходя, Роза оборачивается, чтобы подарить Димке безмолвное «спасибо», плещущееся на самом дне ее зрачков. Димка улыбается, расправляет гармонь ковра и, матеря ее про себя для убедительности, резкими движениями заталкивает под ножку колбасного дивана. Здесь они уже совсем скоро уместятся вчетвером – синхронно переваривать пиццу, пока Таська будет с особым удовольствием облизывать пальцы, пахнущие четырьмя сырами.
В распахнутую дверь втекают кухонные разговоры. Таська с жаром, на который способен лишь самый увлеченный человек, рассказывает о новой книжке. Конечно же, в ней есть дракон – а как иначе? Димка трет шею сзади – под отросшими волосами, где проступает гребень позвоночника. Почти драконий.
Мир-за-стеклом многогранен. Но обратиться зверем, даже если ты под завязку напичкан неиссякаемой фантазией, там нельзя. Игрок должен оставаться человеком. И неважно, что ты желаешь хоть немного, хоть минуточку побыть драконом.
Порой Димка подумывает начать писать: он достаточно начитан, а Игра учит его раскручивать собственное воображение. Но он почему-то бессилен перед пустым листом. Буквы не идут к нему в руки – и он просто сидит, согнувшись, над нетронутой белизной, которую страшно запачкать неправильным словом. Будто Игра забирает обратно те силы, что дала, оставляя Димку наутро наполовину полным, но и наполовину пустым. Однако временами, на границе реальности и сна, ему все же удается представить себя крылатым недочеловеком, умеющим изрыгать пламя. В ненужных для образа очках.
У него есть пустая тетрадь, без узорчатой обложки, но с уже возложенной ответственностью – однажды стать историей. А еще на ней гордо красуется название. Название без книги. Как ручка без чемодана, которую многие – но не Димка – таскают с собой, уверяя, что чемодан под ней однажды появится. Но уже сейчас люди должны, просто обязаны узнать об этих полугениальных планах.
– Тебя там под диван засосало, что ли? – кричит с кухни Тоха, и следом раздается мелодичный Розин смех. – Если пицца остынет, ее будет неудобно сворачивать.
Ах да, как он мог забыть. Среди Таськиных причуд – оригинальный способ поедания пиццы. Податливые треугольники, полные начинки, она сворачивает в трубочки, утверждая, будто так и вкуснее, и удобнее. Димка готов с этим поспорить, но кто он такой, чтобы рушить Таськину идеальную картину мира? Которую, как ни странно, не рушат чудовища. Таська принимает Игру, пока Игра принимает Таську. Сестру может напугать разве что ее спонтанность, похожая на бурный речной поток, то и дело швыряющий тебя о камни. Но кому вообще такое понравится? Впрочем, обычно Игра стабильна. И она будто переключает в Таське что-то, превращая в настоящую принцессу, без страха смотрящую в глаза огромным монстрам. И Димку напрягает ее тяжелое, полное опасной умиротворенности молчание. Ведь если чудовища ее сожрут, они наверняка проиграют. Оба. И никто – никто! – не ответит на вопрос: а что дальше?
– Дима! – доносится тонкий Таськин голосок. – А Тоша не верит в драконов!
– Все я верю! – тут же отнекивается Тоха.
И Димка понимает: пора. Нести в мир – вернее, в большой прямоугольник Розиной богатой кухни – понимание и переговоры. Спасать Таськиных драконов. И Тохины нервы.
Весенняя ночь дышит прохладой. Улица – темное полотно с оранжевыми кляксами фонарей. Свет их медленно, едва заметно стекает по стенам ближайших домов, местами обращаясь янтарными каплями. Выходящие во двор окна – провалы глазниц, но они все равно таращатся так, будто помнят время, когда могли видеть хоть что-то. Деревья, нависшие ветвями над каменными дорожками, шуршат, как метлы заспанных дворников, и сбрасывают не изъеденную гусеницами зелень.
Димка стоит у окна, подавшись чуть вперед, и изучает раскинувшуюся под ним детскую площадку. Ладонь греет злосчастная шторная палка, готовая вот-вот обратиться огромным, обманчиво неподъемным молотом. Рядом поправляет корону Таська: ее картонный венец теперь – переливчатое медовое золото и похожие на кошачьи глаза изумруды. А может, это и есть ставшие камнем кошачьи глаза. Игра умело жонглирует невозможным, роняя его лишь под громкий возглас «Не верю!». Его Димка убрал из своей речи после первого – спасибо-что-не-перелом – вывиха.
Игра не любит, когда в нее не верят.