Молот застывает в воздухе, так и не опустившись, когда тень по-совиному сворачивает шею. На Димку смотрит – с любопытством, даже с вызовом – девичья голова в оперении длинных черных волос. Рот, точно алой помадой, окрашен слишком быстро сворачивающейся кровью вывертыша. В первый миг девчонка кажется живой – хищной, но живой, еще одним игроком, решившим не перебороть кипящий гнев, а прыгнуть в него как в бассейн – бомбочкой. Секунда, две – и Димка опять обращает внимание на то, что сложно упустить даже с его почти-безочковостью: у девчонки огромное птичье тело. Она – Сирин с картины Васнецова, но не скорбная, а будто усмехающаяся одними лишь густо подведенными черными глазами. И она явно забрала себе чье-то лицо.
С таким Димка еще не сталкивался, но все же знает, что делать. Правила довольно просты: есть игрок и есть монстры. Ты проигрываешь, когда не побеждаешь. И Димка едва ли возродится в кровати, если эта «птичка» отужинает им, красиво распяв на цветной детской «паутинке». Эффектно, конечно, есть чем похвастаться перед одноклассниками, но недостойно защитника маленькой принцессы, у которой, судя по обратившемуся в хрип крику, почти не осталось сил. Сбой в Игре наверняка вложил в ее голову чешущееся ощущение беспорядка, справиться с которым она не в силах.
Димка крепче сжимает рукоять, стискивает зубы и смотрит твари в глаза. Они зеленые, как камни в Таськиной короне, тронутые прохладной дымной ночью. Димка не встречает сопротивления, из-за чего просто опустить молот становится совестно.
– Чего встал? – говорит ему тень, хищно облизывая губы, будто только что глодала запеченное ребрышко, а не подобное себе существо. – Ты знаешь правила. Убей меня. Убей, пока я не снесла тебе башку.
Димка не помнит, как провалился в сон. Игру будто выключил родитель, недовольный тем, что родное чадо в очередной раз разгоняет ночь мониторным светом, выбрав вместо отдыха бои с несуществующими чудовищами. Мир моргнул и пропал. А когда возник снова, пролившись на лицо прохладным утренним сиянием, Димка открыл глаза уже в своей комнате, на покрытой кровяной коркой наволочке, жесткой и неприятно трущейся о кожу.
Идеальный порядок мыслей нарушен, скомкан, разорван. Димка лихорадочно собирает ошметки памяти, прикладывает один к другому – и злится, когда не выходит узора, хоть какого-то. Вопросы без ответа бьются о прутья клетки где-то внутри его головы сворой голодных псов, вот-вот разорвут его, оставив в постели чистый обглоданный скелет, неспособный даже подняться. Димка трогает высохшие кровавые острова на своей щеке, они остаются пылью на пальцах.
По обыкновению вытянув руку, чтобы взять лежащие рядом с книгой очки, Димка стискивает зубы: тут же напарывается подушечкой на торчащий из оправы стеклянный шип. Тот оставляет в самом центре отпечаточной спирали прокол, над которым вздувается алый пузырь. Морок утра – время до окончательного пробуждения – спадает, оставляя Димку совершенно беззащитным перед неизвестными переменными. И в этой новой, внезапно придавившей реальности кровь волнует его меньше всего.
– Ма-ам! – зовет Таська. Она не включает внутреннюю сирену, не сигнализирует об особой опасности вроде сбившегося расписания. Но определенно Димкино состояние вызывает у нее вопросы. – Дима болеет!
Мамин голос едва слышен, но сквозь стену Димка отчетливо различает нотки недовольства: сегодня он должен сидеть с Таськой, и даже внезапно свалившийся на голову сейф не избавит его от ответственности. Опытной маме за одно утро не составит труда вернуть ребенка к жизни, а затем преспокойно отправиться делать из женских ногтей стилеты – или что там помогает разгонять неторопливых зомби в метро в час пик?
– Все хорошо, – говорит Димка, вновь оказавшись между молотом маминой заботы и наковальней маминого же осуждения.
Сын, разбивший очки и поранившийся осколками, вызывает страх за его состояние. И сомнение в его умственных способностях. К сожалению, в мире взрослых фраза «Мам, мне распорола щеку огромная птица с женским лицом» не сойдет за оправдание.
– Вы уж определитесь, – в стену летит мячом мамино раздражение.
И прежде чем Димка успевает придумать хоть какой-то ответ, Таська стреноживает его решающими словами, оставляя беспомощно смотреть в сторону двери:
– У тебя лицо в крови.
Он мог бы сказать, что в школе ему заехали мячом. Или книжкой. Или кулаком. Сломанных детей любят доламывать, лишая их чего-то важного, например веры – в себя или в людей. К сожалению, забота Таськи огромным валуном завалила единственный путь к отступлению.