Игра – любопытный ребенок, и сейчас Димке кажется, будто ей наскучило ломать то, что ломается просто. Может, он все придумывает, может, у него синдром восьмиклассника[14] и на самом деле у шкатулки в цветах ночной Москвы нет никакого двойного, а то и вовсе тройного дна. Но, если верить Тохе, за сильных противников – опыта больше. А Димка уж явно покрепче и повыносливее маленькой принцессы.
– Нет, Тась. Не все, – честно отвечает Димка, вспоминая Аду, которую сложно назвать злой, скорее агрессивной. – Они просто сломанные.
– Как вы с Тошей и Розой? – Таська наконец поднимает голову и хлопает ресницами, подходящими для рекламы какой-нибудь модной туши.
– Хуже, Тась. Их не только разбили, но и забрали то, из чего они состояли. Спокойствие, сон, радость… – Димка смотрит на нее, полуобернувшись, уголком глаза замечая мельтешение за окном – там бредут домой напоминающие муравьев люди. – Забрали как трофей. И теперь некоторые даже и не помнят, как чувствовать. Не помнят и злятся на тех, кто еще не разучился.
Но Таська не понимает: слишком сложно, слишком мудрено для девочки, которую отказываются слушать даже буквы. И Димка пытается снова, приводя в пример не абстрактные чувства, а плюшевых малышей. Например, Таське не разрешают брать на площадку зайку, боясь, как бы она, тихая и скромная, не осталась без него. Ведь другой ребенок, взращенный на добром правиле о том, что делиться непременно нужно – в одностороннем порядке, – может отобрать игрушку, с интересом наблюдающую за Таськиным строительством. А там и – по неосторожности или из жестокого любопытства – выдрать зайке пуговичные глазки. Ведь тот, обычная мягкотелая кроха в изящную клеточку, не умеет толком ничего – ни ходить, ни говорить.
Такие сравнения ближе, от них у Таськи краснеют глаза, и она закрывает уши ладонями, чтобы в них больше не сыпались ужасные слова. Губы дрожат, угрожая вот-вот выпустить наружу возмущенный писк. И Димка понимает: хватит. Он берет в одну руку живого и целого клетчатого зайку, в другую живую и целую Таську с кошачьей мордочкой на груди и прижимает к себе, отдавая последние крохи тепла.
– Не делай так больше, Дима, – сквозь всхлипы просит Таська, понемногу успокаиваясь.
Только бы мама не услышала, только бы мама не заметила, что́ ее непутевый сын опять сотворил, не подумав. Но мама не возникает в дверях ужасом, летящим на крыльях халата, она вся ушла в расслабляющую музыку, лопающуюся в наушниках пупырчатым полиэтиленом. Проворачивая колки, мелодия ослабляет натянувшиеся нервные струны, делает маму мягче. И не пропускает в ее кокон лишние звуки.
В тепле, на жестких Димкиных коленях, Таська закрывает глаза и причмокивает. Слезы отнимают слишком много сил, которых у нее и так немного. Тем более вечер уже раскинулся над городом, укутав его темнеющей прохладной синевой. Под окнами моргнуло и распахнуло сияющие глаза многоглазое фонарное чудовище, неустанно наблюдающее за теми, кто возвращается домой или, наоборот, из дома бежит – к бедовым приключениям, в подкрадывающуюся ночь.
«Надо отдохнуть», – думает Димка, глядя, как Таська тянет в рот большой палец и пытается свернуться беззащитным клубочком. Но беспокойство, бьющееся изнутри о грудную клетку, твердит, повторяя заклинанием: «Не время». Он должен увидеть Аду. И узнать, где можно – если еще, конечно, можно – найти Машку, чтобы попытаться собрать ее из осколков, хотя бы отдаленно напоминающую прежнюю себя.
Укладывая Таську в кровать и ложась рядом, Димка вновь отматывает время назад, смотрит сквозь муть на первую парту, на девочку с зеленоватыми губами. Были ли у нее сережки? А туфли? Или же она предпочитает плоскую подошву? Как она собирала волосы – и собирала ли? Димка не знает о ней ничего. У него есть лишь фрагмент пазла, чертово небо, отвратительно безоблачное в сложившейся ситуации.
Ночь приносит на распахнутых крыльях дрему, рассыпает ее мелкой песчаной крошкой, точно пугающий персонаж из новеллы Гофмана, усыпляя заигравшихся детишек. Сморила она и Димку, прижавшего к себе румяную Таську. А между ними протиснулись пугливые плюшевые игрушки, ищущие защиты.
От их неустанного шевеления Димка и просыпается. Он касается заячьего уха – и малыш вздрагивает, почти подпрыгивает выше собственного роста, но его тут же ловят за ноги и возвращают в кровать другие игрушки, боясь разбудить Таську. Они не умеют сражаться с чудовищами, но по-своему заботятся о ней, за что купаются в бесконечном море ее любви.
– Все в порядке? – шепчет Димка, глядя на клоуна, по-прежнему обиженного на него за полуножницы. Тот хмурит разрисованное лицо, хмыкает, вкладывая в этот звук все накопленное негодование, но кивает.