Не сразу Димка замечает: они лежат укрытые одеялом, которое уже успели взбить двумя парами беспокойных ног и почти сбросить. А значит, мама, выбравшаяся из музыкального просветления, почти посвежевшая и по-орочьи зеленокожая – из-за омолаживающей маски – заботливо укутала их, решив не разгонять по кроватям: ну как часто увидишь детей, дружно завершивших все дела и уснувших в обнимку? Димка кусает щеку изнутри, хмурится: наверняка же и сфотографировала, чтобы хвалиться перед знакомыми идеальностью семьи. Не снимать же папу в трусах, ругающегося на яркий монитор.
– Таськ, – окликает он, но сестра не отзывается. И Димка сам, уж как умеет, сооружает Таське безопасное гнездо, где ее не тронет никакое подкроватное чудовище.
Одно такое, к слову, и правда живет под Таськиной кроватью. Живет давно, но слишком лениво, чтобы выбираться: лишь иногда тянет к кровати черную костлявую руку, пробует ухватить голую пятку, но, потерпев поражение, с долгим усталым вздохом, подслушанным явно у мамы, вновь уходит в тень. У него нет тела – в этом Димка убедился, разогнав сгрудившуюся черноту телефонным фонариком, – лишь голова в клоках торчащих волос и единственная длиннопалая конечность. Димка не трогает его, ведь, даже вцепившись в чью-то ногу, чудовище тут же разжимает хватку, утратив к охоте за сонной добычей всякий интерес. Страшатся его разве что плюшевые крошечки, помещающиеся в будто обгорелую ладонь целиком.
Эмоции выжали Таську досуха, а вскинувшие головы малыши подтверждают догадку: сегодня явится Игра. Голодная, желающая повесить на стену очередной трофей в виде поломанного ребенка. И абсолютно неготовая отпустить на волю хотя бы одну рыбку. Чертова рыбка – Димка не может выкинуть ее из головы, вспоминая слова Ады: не каждое чудовище умирает, погибнув в Игре. Но таймер тревожности с отвратительно громкой стрелкой старательно напоминает: Димка виноват. В том, что не опустил косу на покрытую перьями шею гигантской птицы.
– Стерегите ее, – напутствует Димка, доставая из-за шкафа шторную палку. Ее он кладет у самого края кровати, того, который пытается срастись со стеной. Хочется верить: его принцесса может все, просто предпочитает быть красивой, не отбирая лавры у дракона, и однажды он научит ее сражаться. А пока – доверяет крохотным стражам, работающим скорее как антистресс.
Сам же Димка, так и оставаясь в домашней футболке с недостоверным зеленым пришельцем, снимает с кольца ощерившийся ключ, а из недр портфеля извлекает перепрятанное стеклышко. Пускай на это уйдет вся ночь, но он должен, просто обязан найти Аду и поговорить с ней. Пока Игра обволакивает Димку, пока сам Димка – часть ее, пусть и работающая со сбоями, она не посмеет снова лишить его голоса, зашить рот невидимой, но ощутимой иглой.
Подойдя к зеркалу, Димка вдруг обнаруживает следы-проколы, красные точки, невидимые днем: три над верхней губой, две под нижней. Он чувствует привкус железа, будто опять, как в детстве, лизнул на морозе качели, надеясь, видимо, ощутить подступающий Новый год и невероятную радость. Но, как и тогда, нет ни радости, ни Нового года, есть лишь кровь, разочарование и страх по глупости повторить еще, ожидая другой результат.
Отведя в сторону руку с осколком, Димка чувствует, как тот разрастается, обращаясь очками с красноватыми линзами. Смахнув со лба отросшую челку – еще немного, и сможет тягаться с Тохой, – Димка надевает очки, и в отражении, прямо над вытянутой инопланетной головой, вспыхивает огонек, пульсирующий будто в ритм неслышимому гитарному риффу. Края его подрагивают, иногда расходясь в стороны лучами.
Живой.
Мысль врезается под ребра уколом беспокойной совести. Быть может, Димка до сих пор жив не из-за боевых навыков, которые он, как положено в играх, неустанно прокачивает, а по чистой случайности. Быть может, тому, кто придумал чертово взросление, забавно наблюдать, как стрелка компаса, до этого безошибочно показывавшая направление, вдруг начинает бешено вращаться. И вчерашний герой оказывается монстром, пусть не сломавшим никого изначально, но доламывающим.
Или не мешающим доламывать.
Это сейчас он, расхрабрившись, обещает себе не плодить новых трагедий. Но что будет, если на чашу весов опустится самое дорогое, хрупкое и маленькое? Как долго он продержится – секунду, две? – прежде чем возьмется за молот снова, прежде чем пойдет отнимать чужой свет, лишь бы сберечь свой? Какое отвратительное малодушие.