– Дима просто очень переживает за рыбку, – объясняет Таська, забравшись маме на колени. – Но мы потом поговорим, потом, – тут же добавляет она, уклоняясь от нацеленных в нее маминых вопросов – а может, и напоминания, что единственная рыбка в этой квартире лежит у каждого на тарелке.
Мама гладит Таську и осторожно щиплет за кончики ушей, а ее нервозность сменяется поистине королевским спокойствием. Таська же бормочет заклинания: что еда очень вкусная, а мама – очень красивая, чем окончательно разрушает ледяную стену молчания. Внутри мамы по-прежнему сидит недовольство, точащее когти о любящее сердце, и оно еще выглянет, зашипит на Димку, выгнув спину, ведь он прогулял уроки, прогулял сразу после того, как испортил игрушки сестры. И сейчас маме кажется – это видно по жестам, по тому, как она, точно кран, переключается с тепла на холод, – будто Димка попросту воспользовался ее проступившей добротой, ее безграничным родительским пониманием. А значит, не заслуживает ни теплых объятий, ни шариков мороженого, сидящих друг на дружке.
Ему бы извиниться, извернуться ужом, выдумать слова, за которыми спрячется правда, а хочется только оскалиться, ударить кулаком по столу, чтобы в безумном танце запрыгали тарелки и кружки. Но Димка держит злость на цепи, а невысказанные вопросы – в клетке. Пропасть между ним и мамой огромна: даже если попытается докричаться до нее – не сможет. Один путь – пройти по хлипкому мостику из лжи, дощечка за дощечкой, начиная с обычного «Прости». Только бы не сорваться, ступив на шатающееся, трещащее «Я виноват». Иначе можно упасть, вмиг став от мамы еще дальше.
Отломив кусок рыбы и затолкав его в себя почти насильно, Димка пробует заговорить:
– Больше такого не повторится. – Это хотя бы полуправда. Времени придумывать реплику получше нет, нужно прервать эту пытку напускным безразличием.
– Надеюсь. – Мама пытается говорить жестче, но ее определенно отвлекает Таська, поющая песенки почти доеденной рыбе.
– Мне правда стало плохо. Когда я узнал про Машку, меня… вырвало, – стыдливо признается Димка, не уточняя, что «вырвало бы, если бы я ел хоть что-то». – И Розе с Тохой пришлось увести меня из класса.
Глаза мамы чуть расширяются, будто сердце в груди тяжело кувырнулось. Нижняя губа дрожит – и мама спешно кусает ее, спрятав взгляд. Димка нащупал нужную струну, исполнил пиццикато на чувстве родительского долга.
– Почему ты сразу не сказал? – глухо спрашивает мама, вновь для успокоения поглаживая Таську – как мягкую круглую кошку, помогающую справиться со стрессом.
– Мама, Машка пропала, – отвечает Димка, понимая, что у мамы совершенно другие приоритеты. Возможно, отчасти это даже правильно: как ты поможешь чужой семье, когда своя раскалывается? – И мне страшно. За нее страшно.
Жужжит телефон, оповещая об очередном входящем, и мама – уже доброжелательно – кивает. Но в сообщении – поиски, вновь обернувшиеся ничем. И пустота, заполняющая сердце Машкиной матери, которая все выспрашивает у Розы: «Разве я в чем-то виновата?» Хотя ответ очевиден. Счастливые дети не прячут дорогие сумки и не доводят себя почти до анорексии, стараясь угодить маме. Может, Машка и не сбежала, но ей совершенно точно было тесно в том месте, которое уютно зовется домом. Где приходится прятать любимые вещи, стирать ладонью любимую помаду. И снимать любимую корону.
– Мама сегодня купила мне единорожку, – делится радостью Таська.
А вот для нее дом вобрал в себя все тепло, таящееся в этом слове. Ее принимают, пытаются понять, балуют. И ей пока не страшно прийти жаловаться маме, но однажды она совершенно точно дорастет до стыдного возраста, когда проблемы из общих превращаются в личные.
– Если будешь хорошо себя чувствовать, – говорит мама, добавляя взглядом пронзающее «и вести», – в выходные все вместе погуляем. Нам нужно отдохнуть.
Вот только в этом «нам» совсем нет нас, есть только вечно уставшая королева-мать, лечившая ночью игрушки, пока папа отсыпался перед работой, а Димка лежал лицом в стену, чувствуя себя бесконечно виноватым. Будто и правда он зачем-то испортил Таськиных плюшевых малышей. Мама старательно не сердилась, даже приняла объятия. А затем Димка прогулял. Но страшнее всего то, что совесть почти даже не покусала его, а за подобные вещи должно быть стыдно.
– Конечно. – Переборов искреннее желание оскалиться, Димка улыбается уголками губ и кивает.
– И чтобы всю домашку сделал, – продолжает мама уже чуть строже.
Сегодня они не пьют чай – и это еще одна вещь, за которую Димке должно быть стыдно. И хоть Таська, раскинув руки, открыто назвала себя подстрекательницей и истребительницей пусть не вампиров, но крутобоких колобков – и даже вспомнила целых два сложных слова, – Димка старший, а значит, ответственный. Он хотел отшутиться, что мозги ему только обещала подарить Роза, совсем скоро, на шестнадцатилетие, но дергать струны маминых нервов не отважился: еще порвет.