– Почему-то я так и думал, что дело в девчонке, – неловко нарушает молчание папа, поднимая для большей значимости вилку – почти трезубец – с наколотой на нее розоватой рыбной мякотью. – Дело всегда в девчонках. Недаром же французы говорят: «Cherchez la femme».
Удивительно, как скоро папа раскапывает правду. Вот только, глядя в упор, он близоруко замечает лишь блекло сияющий фонарик, не обращая внимания на притаившуюся в глубине самку удильщика – ту самую femme, которая каждую ночь сама findet[13] Димку. Во французском Димка не силен. Он даже не понимает, насколько глупо выглядит, мешая его с немецким и почти взбалтывая, пусть исключительно в своей голове.
– А ты у нас теперь не только орк, но еще и француз? – возмущается мама, подгоняя стаю горошков ножом к рисовой горке, вопреки общему запрету не играть с едой.
– Единственный в мире. – Папа залихватски подкручивает несуществующий ус и подмигивает.
Оттого, что мама заперла Димку дома, одним лишь взглядом объяснив, где он облажался, ему не по себе. Ведь друзья расчерчивают город невидимыми линиями, делят его на небольшие треугольники и квадраты, в которых не нашли Машку. И Розиным родителям плевать на цифры в паспорте, они гордятся самостоятельностью дочери. А Тохиным родителям… возможно, им плевать просто, но они хотя бы делают вид, что уважают решение сына. Димкина же мама вытянула из закромов железобетонное слово «несовершеннолетний», перевесившее все прочие аргументы. Пускай дело крылось не в цифрах, а в непростительном своеволии, с которым Димка прогулял уроки.
Совершеннолетие же Димка считает сплошным обманом. Как, скажем, лотерейные билетики и шоу, где герои находят свою истинную любовь. Очередной порог, за которым ничего нового, одна видимость выбора. Ты становишься ответственным за каждую выкуренную сигарету или выпитую бутылку. Но в остальном решаешь лишь, какая аббревиатура будет идти после слова «студент».
Поэтому, все-таки наконец поев, Димка обеими руками ловит сообщения от друзей, боится упустить даже одно. Мама, остервенело накалывая горошины на каждый зубец вилки, демонстрирует недовольство, но хотя бы телефон не вырывает.
Оказывается, мама тоже не знает про Аду ничего. И если раньше это не вызвало бы вопросов, то сейчас Димка недоуменно поглядывает на нее, королеву квартиры, сидящую во главе стола с путающимся в волосах закатным солнцем, и не может унять бешеный ход мыслей. Ее сын – не принц, но охотник на чудовищ, внезапно открывший, что каждое чудовище когда-то было человеком, – учится там, где пропадают люди. Но это, кажется, не имеет значения, пока правящая семья собирается вместе каждый вечер и терпит традиционный ужин, полный молчания.
– Ты боишься за рыбку? – спрашивает Таська, уплетая семгу и совершенно по-детски не замечая нелепую иронию.
Мама роняет в свою тарелку страдальческое «опять», но сохраняет лицо, выдерживая очередной «бессмысленный» вопрос. Для Таськи же мамино слово резвым воробушком выпархивает в окно – она даже провожает его взглядом, зачерпывая рис вилкой как ковшом и крепко удерживая ее в крохотном кулачке.
– Да, – отвечает ей Димка. Он уничтожил весь гарнир, но так и не притронулся к рыбе: память рисует события прошлой ночи, используя кислотные цвета и выкручивая яркость на максимум. Розоватое бескостное филе обращается сырым шматом человеческого мяса, распускающим кровавые лепестки.
– С ней все хорошо, – радостно пищит Таська, буквально вдыхая жизнь в оцепенелого Димку, застывшего на стуле.
– Но откуда ты… – Он не договаривает: мамин взгляд-гарпун в тот самый момент попадает прямиком в сердце, наполняя его чувством вины.
За общим столом и разговоры – только общие, время детских глупостей настанет потом. И неважно, что за ними кроется. Хочется крикнуть в телефон: «Ищите. Жива!» Два слова, за которыми – потоки бессмысленной надежды. Ведь все, что есть у Димки, – заверения Таськи, не подкрепленные ничем.
Димка верит. И улыбается Таське, которая хитро поглядывает на него, клюя, точно цыпленок, горошек на тарелке. Ей нравится его зеленая круглость, она в принципе считает милым все круглое и маленькое. «Я тебе потом все расскажу», – легко читается в ее глазах. Может, она не до конца понимает, за что мама сердится, но четкие правила – такие висят на всякий случай и на доске – усвоила давно. К тому же, выгулянная, Таська особенно любит маму, вот и теперь, соскочив со своего места, несется к ней. Нырнув под локоть, тычется лицом в ее колени и что-то мурлычет.
– Я не злюсь, не злюсь, – мама тут же смягчается оставленным на солнце маслом: лицо раскрашивает самая добрая из улыбок, а в уголках глаз появляются игривые лисьи хвостики.