– Знаешь, каково это – когда мир раз за разом ломает тебя и при этом твердит на ухо, так ласково, что тебя не от чего спасать? Ты же одета, обута, сыта. Ну какие, какие у тебя проблемы? – смеется Ада. – А тебе даже бежать некуда. Потому что тебя вернут – туда, где остались твои осколки. И пожалеют тех, кто тебя ломает, ведь у них растет такая неблагодарная, черствая и абсолютно глухая девчонка. Что ж… – Она качает головой, по-прежнему не оборачиваясь, и поправляет замявшуюся юбку, перетянутую поясом. – Иди к рыбке.
Резкий порыв ветра заставляет ее покачнуться, почти упасть на колени – и в воду. Но она удерживает равновесие, чтобы с очередным выдохом весны повернуться. Она так не похожа на себя. И вправду не накрашена. Стоит, почесывая медленно отрастающие на локте перья, и улыбается сухими губами. По заострившемуся, будто выточенному лицу бегут слезы, блестя яркими драгоценными камнями. Глаза под тяжелыми темными веками – бесконечно усталые, кожа – пергамент, покрытый частыми красными пятнами. И все-таки Ада по-прежнему красива, даже без длинных волос и чересчур громкоголосой черной помады. Ей бы только выспаться, ей бы поесть.
Морок Игры спал, оставив Димке настоящую, хрупкую Аду.
Словно вышедшую из песни тех времен, когда Димка еще не родился:
«Девочка с Пресни, впалые щечки»[15].
И уйти из Игры – вот только выход всего один.
– Бе-ги, – шепчет она.
Тонкие пальцы удлиняются, срастаясь и покрываясь оперением. И вот перед ним прежняя, знакомая Ада-птица, в глазах которой – незамутненная человечность. Скоро она исчезнет, но пока Димка смотрит на нее, почти не моргая. Видит, как розовеют щеки, как разглаживаются шелушащиеся губы, как черной кровью проступает на них помада. Последними отрастают волосы, сливаясь с одеждой. Одна лишь деталь выбивается из привычного образа – тяжелый, будто амбарный, ключ на ошейнике, грузом тянущий вниз. И ни единого замка, который он смог бы открыть.
Не дожидаясь, когда безумие наконец ее похитит, Ада взмывает в небо и ненадолго замирает на фоне рыжеватого полотна. Раскидывает крылья, показывая себя во всей хищной красе, и падает – в беспокойные речные воды, подняв в воздух брызги. До Димки долетают лишь редкие капли и оседают на одежде, на ботинках, на руках чернильной росой.
Настало его время бежать, вновь обратив ключ в косу, которая сегодня не убьет никого. Разрезать пространство, как тонкую, туго натянутую ткань, нырять в черноту, чтобы подобно иголке вынырнуть в ночь с лицевой стороны, ослепнув на мгновение от фонарного света. Мир вокруг неправдоподобно пуст: монстры попрятались на детских площадках, под кроватями, а то и вовсе остались в своих постелях, не порастая чешуей и клыками. Иначе Димка заметил бы движение на границе поля зрения – и точно повернул бы голову. Но он несется, за мгновение до препятствия открывая очередной разрыв, в который влетает упрямым лбом вперед, будто готовый, если коса вдруг не сработает, попросту снести красивую статую, мост – что угодно.
Лишь бы успеть к рыбе-однокласснице с бьющейся под кожей чужой жизнью.
Машка лежит недалеко от ведущей в парк арки, приминая своим телом несколько тюльпанов. Выстоявшие в схватке склонили головы над павшими товарищами и над тонким, едва сияющим рыбьим телом; с лепестков падают на чешую капли – медово пахнущие цветочные слезы. Димка замирает, тяжело дыша и сжимая древко ключа-косы, прежде чем наконец вновь разрезает реальность, распарывает ее, как одежду, годящуюся только на тряпки. Парк сминается, деформируется, печальные тюльпаны почти касаются неба. В последний раз бросив взгляд на живое чудовище, выброшенное на берег чьими-то злыми руками, он пропадает в черноте, в глубине которой проступают очертания дома. Даже спящая в гнезде Таська прорисовывается легкими серебристыми контурами.
И вот он стоит посреди комнаты, так никого и не разбудив, каждый вдох раскаляет легкие. На лбу – испарина, стекающая каплями, путающаяся в бровях. Димка остервенело трет лицо, стискивая пальцами самый обычный ключ, снятый с кольца. Схватив со стола телефон, крадется на кухню, где встает у подоконника с видом взрослого, выбравшегося в ночь нервно покурить. Но вместо фильтра он жует губы, железные на вкус.
«Я знаю, где Машка!!!» – набирает он, быстро открыв переписку с Розой.
«Я знаю, где она» – еще одно сообщение улетает из-под пальцев – и остается непрочитанным. Конечно, Роза спит, но Димка все пишет и пишет: «Только не спрашивай откуда».
«Роз?» – Димка смотрит сквозь слепящий свет на стройные буквы, которые, может, и не заметят до самого утра. Ведь умнице Розе нужно отдохнуть, а он хочет ворваться, расколоть спокойную ночь, сотворить добро не своими руками. И тогда он звонит, прекрасно зная: сейчас его встретит шквал самой вежливой ругани. Ведь Роза – не Тоха, она мастерски подбирает слова, даже будучи разбуженной.