– На твоем месте я бросилась бы на поиски, – нарушает затянувшееся молчание Роза. – И помни: я буду ждать твоего звонка. Злиться, конечно, за то, что разбудил, хомячить торт. И ждать звонка. Собранная. И готовая отправиться за тобой куда угодно, если ты и впрямь отыщешь Машку! Потому что, эй, – улыбается она сквозь динамик, – я тоже хочу найти эту козу.
– Поставь торт на место, – с коротким смешком просит Димка, слыша звук открывающегося холодильника. – Потом же жалеть будешь.
– Дим, стой! – окликает она, когда он уже готовится бросить трубку. И он замирает. – Я тебе верю. – И это самые важные слова, после которых он сможет если не свернуть горы, то хотя бы отбросить последние сомнения. – И в случае чего, а я знаю твою мать, просто напомни ей, что именно она не пустила тебя на поиски. И ты дождался, когда все заснут, и сбежал геройствовать. Ты же защитник, Дим. Как там говорит Тоха? Прокачаешь репутацию?
Наспех попрощавшись, он засовывает телефон в тугой карман джинсов и прокрадывается в коридор. Под папин храп, заглушающий половину звуков, надевает кроссовки, в которых удобнее всего топтать ночной город, забирает куртку, не дающую ветру кусать кожу. Ключ возвращает на место, к другим ключам, к девочке-лисичке с розовыми волосами и в чересчур коротком одеянии – то ли платье, то ли халате, Димка не слишком хорошо разбирается в лисичках – ни в настоящих, ни в нарисованных.
Ключ в двери он проворачивает с осторожностью, про себя упрашивая Игру не встревать, не мешать, не насылать знакомый морок, полнящийся чудовищами. Он, конечно, привык ко всему, чем может удивить навалившаяся ночь, и все же сейчас он и без того потратил слишком много времени. Выбравшись под холодный свет общего коридора, Димка дожидается очередного папиного громового раската – и запирает дверь, на два оборота.
Игра уснула. Москва – сейчас не ее арена. Но в этом прохладном спокойствии Димка не чувствует ничего хорошего, оно – в кредит, за него еще придется платить. Ведь Игра голодна, ей не досталась даже несчастная рыбка. И Димка совершенно не понимает, чем может отплатить. А пока он ищет. Пробегая под сияющими лепестками фонарей, он несется к каменной арке, до которой – бесконечное количество секунд.
Лишь бы только Машка дождалась.
Лишь бы только Машка была там.
Димка не герой.
Он всего лишь пришел по чужим следам. Он всего лишь нашел Машку прошлой ночью – совсем не там, где лежало холодное рыбье тельце, но неподалеку, у института, куда теперь еще меньше хочется поступать. Он рассказал придуманное Розой оправдание, и ему, такому правильному, поверили. Наверное, поэтому Димка чувствует себя мухой, застрявшей в паутине чужой лжи.
Он помнил, что в Игре видел рыбку на тюльпанах, недалеко от арки, но в реальности там ее не нашел. И отправился дальше, в противоположную от моста сторону. Ему просто повезло. Повернуть за угол. Напороться на чрезмерно общительного бездомного. А позже – и на Машку, еще живую, в изорванных колготках, с синяками – на коленях и руках. Совершенно его не узнающую.
Ночью не спали все: Роза, дождавшаяся звонка, Тоха, выторговавший у отца машину за неназванную, но явно высокую цену, Машкина мама, услышавшая долгожданное: «Жива. Приезжайте». И Димкины родители, пытавшиеся разобрать благодарности заплаканной Машкиной мамы. Димка стоял рядом. Димка по-джентльменски протягивал белый платок с синей каймой. Димка неумело утешал, пока врачи скорой помощи грузили Машку на носилки.
Даже когда вернулся домой – за час до будильника – и выслушал мамины колючие причитания, он так и не смог выбросить из головы Машкино лицо с синюшными губами и растекшуюся по белой школьной рубашке рвоту. Он старался помочь: вызвав скорую, укрыл Машку курткой, растирал ее замерзшие ладони, пока рядом не было никого. И говорил – говорил, понимая, что она, с трудом отвечающая, не помнит в нем ночного героя, убийцу чудовищ. А если бы вспомнила, то наверняка возненавидела бы за свое спасение – его и Аду.
Роза бы нашла слова. Роза бы точно знала, как поддержать. А Димке с трудом хватало дыхания на все эти длинные бессмысленные предложения, которыми он, точно крепкий кофе в микрочашке, старательно удерживал Машку в сознании.
«Я не хочу домой, – бормотала Машка, пока по ее щекам бежали крупные градины, собираясь на остром подбородке в одну и сбрасываясь вниз, на выглядывающие из-под юбки тонкие шрамы. – Я не хочу-у-у, – выла она, а зубы ее стучали, мешая говорить. – Мама убьет меня. Мама убьет», – повторяла она, пытаясь дрожащими пальцами обхватить свои плечи, обнять себя, утешить – побыть слабой, когда весь мир в лице одной лишь мамы ждал от нее обратного.
А потом появились они. Роза. Тоха. Машина мама. Даже внезапно существующий Слава, которого Димка впервые увидел. Он безуспешно пытался спросить у Славы про Мишку, помогая перенести на каталку такую тонкую Машку, которая уже отключилась от мира и просто, редко моргая, смотрела – сперва в ночное небо, затем на потолок белоснежной кареты с мигалкой.