– Мам, не надо, – просит Димка, но его, конечно же, не слушают. Ведь он, пускай даже мама признала его поступок достойным, – беглец, заставивший ее волноваться.
– А что она сделала? – спрашивает Таська, подув в трубочку. На поверхности какао цвета песчаника появляется целое семейство пузырей и плывет к краю чашки.
– Она убежала из дома. – Пытаясь вернуть упорхнувшее равновесие, мама достает с верхней полки давно забытый калебас[16], в который щедро сыплет травы́, кажется, зовущейся «мате». Димка не понимает, как можно пить это чаеподобное жужево, но решает лишний раз не уточнять.
– Как Дима? – интересуется Таська.
Перед ней на тарелочке лежат сырники-бочоночки, один на одном, политые клубничным вареньем, рядом – пирамида из малины и голубики. И это отчасти удивляет: Димке казалось, после его ночной выходки мамина батарейка должна была полностью разрядиться. Но мама помешивает чай железной бомбильей и почти с гордостью осматривает накрытый стол, за которым собралось все королевское семейство.
На папу с тарелки выпучилась желтками яичница со свежими помидорами черри и гренками белого хлеба. А маму с Димкой ожидают тосты с авокадо и красной рыбой, от которой тот ожидаемо отводит взгляд. В чашке дымится чай, зеленый, выводящий токсины, невесть откуда пробравшиеся в Димкин организм. И хочется пошутить, что виной всему токсичное общество. Но мама взвинчена, а значит, надо дать ей насладиться мате в приятной утренней тишине – ну, может, разве только под Таськино успокоительное бульканье и пение подоконных птиц.
Кормить себя приходится насильно, зажмурившись, но рыбный запах, как в гротескных мультфильмах, щекочет нос розоватой дымкой, вызывая дурноту, а ломтики, прямоугольники с белыми прожилками, издевательски отказываются скатываться сами собой в пустой желудок. Димка заливает рыбу чаем – пусть плавает в нем, лишаясь шлаков, или от чего еще избавляет Его Зеленая Светлость?
– О нет, не как Дима, – отвечает мама, потягивая мате сквозь железную дырчатую трубочку. – Она хотела сбежать насовсем.
– Но как же ее мама и папа? – грустит Таська, уж ей-то в голову никогда не закрадывались столь крамольные мысли. Ведь мама добрая, когда не злится, а папа то и дело придумывает смешные игры: ну зачем от таких убегать?
– Тась, у Машки нет папы. А мама… – начинает Димка, но тут же ловит копье под ребра. Маме достаточно взгляда, чтобы пригвоздить его к стулу чувством вины.
– Что мама? – Она медленно поднимает одну бровь.
Но, слишком уставший от молчания, Димка глубоко вздыхает: он больше не может прятаться в уютном неведении. И без того внезапное осознание чужой хрупкости разъедает внутренности – вместе с дрейфующей по ним на чайных волнах рыбой. Он же видел, как Машка ходила в женский туалет прощаться с обедом, – подмечал, но ему было плевать. А стоило бы спросить. Не раз, не два, а до тех пор, пока гордая Машка не прекратила бы указывать Димке на его место. И не поняла: школа – не саванна, где выживает сильнейший. Да, порой она – куда хуже, но и среди диких, хищных детей находятся те, кто не оглох. Кто умеет не только слушать, но и слышать.
– Не такая, как наша, – старательно парирует Димка и с хрустом впивается в тост с зеленой авокадовой пастой. – Она не поднимала руку, не подумай, но она говорила, какая Машка плохая, глупая и всячески ломала ее, чтобы наконец втиснуть в свои нормы. – Внутренняя Димкина конфорка перегревается, раскаляется до опасной красноты, и выключить ее самостоятельно уже не выйдет. Димка, впрочем, и не хочет. – Ты бы наверняка тоже захотела сбежать от такой мамы.
– У меня хорошая мама! – возмущается Таська, ударяя об стол вилкой.
Ведь вчера мама кормила мороженым, держала за руку и слушала бесконечный лепет – о буквах, больших собаках, странных машинах, иногда даже похожих на драконов, – обо всем. А значит, вчерашняя мама была той идеальной мамой, с которой Таська говорит без страха. Эдакой мамой с пуговичками вместо глаз, загадочной Бельдам[17], готовой выполнить любую прихоть дочери.
– Хорошая, хорошая, не спорю, – сдается Димка. – Но бывают и другие. Как злые мачехи из сказок. – Удивительно, но мама не перебивает. Ее, видимо, умаслило, точно горячий тост, заявление о собственной хорошести, от двух детей сразу. – Такие тоже встречаются. Не каждому так везет, как нам, – завершающим аккордом выдает Димка, на что слышит усталое, но явно довольное:
– Эх, подлиза. – И мама по-доброму толкает его под столом голой ногой. И он даже улыбается в ответ, впервые за утро не чувствуя от нее враждебности, лишь болезненную усталость человека, который не высыпается второй день подряд.