Сейчас разумнее, конечно, было бы позвонить Машкиной маме, выпалить, что он одноклассник, друг – тот самый, нашедший ее, – он поможет. Попросить не превращать дочь в козу на привязи, не тянуть ее насильно в другую школу, куда наверняка все равно доберутся скользкие слухи. Ведь сейчас весь человек – в сети, в фотографиях, в буквах. Так просто, даже не будучи детективом из любимых маминых книжек, раздобыть любую информацию, нырнуть в метровую яму, сплошь из воды и грязи, не задумываясь о последствиях, не задумываясь, почему кто-то так спешил из нее выбраться. Но Димка лишь пишет – оставляет несколько вежливых, участливых строк, – чтобы не тревожить и так высушенную горем мать. И без того вчера он был хоть и спасителем, но все же гонцом с плохими вестями, сказавшим после «нашли» злосчастное «но».
Отправив телефон в широкий карман штанов, Димка следует за неугомонной Таськой, а за ним летят черные клубы неправильных мыслей – о том, как дорого стоит одна-единственная детская душа. Но Димка тут же отгоняет их ладонью, будто они и вправду парят рядом с виском и мерно покачиваются, разрастаясь пенистым кружевом.
– Тась, – окликает Димка, но Таська всем видом показывает глубину своей печали. Разве что в гневе не бросает на пол колбасную палку.
Наверняка ей кажется, будто Димка попросту уйдет, оставив ее беззащитной. Бездраконовой. Принцессой монстров, которую рассерженные слуги любой ценой попытаются свергнуть. А сделать это довольно просто, когда принцесса – Димке всего по пояс ростом, с маленькими ладошками и смешными зверятами на одежде. Она не умеет пока противостоять хищникам. Но неужели у Игры, ищущей лазейки в реальный, полностью лишенный магии мир, нет своих брешей? Или же она так старательно прячет их?
– Я занята, – ворчит Таська, пытаясь выкрасть из чрева холодильника тяжелую сковородку.
Уронит же, старательно показывая самостоятельность. И Димка перехватывает – помогает удержать, сжимает руку крепко-крепко. Даже, наверное, чуточку больно, потому что Таська начинает издавать звуки закипающего чайника.
– Я что-нибудь придумаю, – примирительно говорит он, пока в голове игрушечная обезьянка старательно отбивает мозги цимбалами. Там нет ни единой нужной мысли.
– Не придумаешь, – отрезает Таська, рывком убирая сковородку обратно под недовольный писк уж слишком долго открытого холодильника.
Таська спрыгивает со стула – босыми ногами на гладкий ламинат – и уносится, неуклюже переваливаясь, в комнату. Димка чувствует всю неподъемность ее обиды, всю нерешаемость проблемы. И сердится – на себя, за то, что даже не может ничего пообещать. Ведь не выполнит. Убежденность в безопасности пододеяльного укрытия схлынула, оставив лишь песок и неприглядную правду. Игре нужны две вещи: хлеб и зрелища. И поначалу казалось, будто она, беспалая и бестелесная, не сможет добраться до ярких огоньков чужих жизней. Но она умеет жертвовать малым – плюшевыми крошечками, не сделавшими ничего дурного, – лишь бы продемонстрировать: она и сама способна добывать себе хлеб. А вот со зрелищами сложнее.
В комнате Димка находит гнездо – неаккуратное, похожее на голубиное, сделанное второпях. В нем – угрюмая Таська, челка которой бросает густую тень на глаза, и неизменные молчаливые крошечки, пока еще просто лежащие полукругом. Вся поза ее – предостережение: «Не влезай. Не убьет. Но заплачет и стукнет». Но Димка готов и к этому. Он усаживается рядом, получает самый безобидный из возможных ударов чуть выше колена и полный отчаяния взгляд.
– Не придумаешь, – повторяет Таська, уже тише, обреченнее. И тут же тянет ладошку – погладить ушибленное место. Удивительно, как она держится, даже слезы на ее длинных ресницах дрожат, но не бегут наперегонки по раскрасневшимся щекам. – Потому что скоро перестанешь видеть. И верить. Все взрослые не верят в то, чего не видят.
– Тась. – Димка едва удерживается, чтобы не назвать сестру чуть иначе, более мягко и ласково, как делает мама, когда собирается что-то ей объяснить. Имя Тасечка звенит весенней капелью и будто пытается проникнуть под кожу – вот только от Димки звучало бы неестественно. Будто вместо утешения он ищет способ сообщить плохие новости. – Не все взрослые такие. Вон, посмотри на нашего папу. Он, может, не самый внимательный человек, но окружает себя сказками, ему явно не хватает их в обычной жизни. Он не верит в Игру, да, и при этом не мешает верить нам.
Выходов из Игры всего два. Первый и самый непростой: погибнуть дважды – как игрок и как монстр. План – говно, если выражаться понятным языком. Потому что времени подхватить бывшего монстра может быть не так много. Но оно есть. Особенно если знаешь, где искать треснутое, но пока еще не сломавшееся до конца существо, которое теперь – и не герой, и не чудовище.