Игра и так недовольна им. Даже сейчас Димке кажется, будто безветренное яркое утро смотрит на него сотнями глаз – человечьих, птичьих, звериных. Идущие навстречу взрослые почти одновременно поворачивают головы. Коты, нежащиеся на машинах, не спускают с него внимательных, уж слишком осмысленных взглядов. Не хватает только младенцев, но, видимо, их разобрали сценаристы фильмов ужасов – кто-то же должен ползать по потолкам, неразборчиво разговаривая прокуренными мужскими голосами.
Весь Димкин путь до школы – десять минут быстрым шагом. Но кажется, будто он в метро в час пик пробирается к эскалатору, а человеческих голов и тел все больше, они липнут друг к другу теснее, не давая пробиться вперед. Уже подходя к школе, Димка хочет вытянуть руку вверх, крикнуть в голос, лишь бы его пропустили к двум красным столбцам, за которыми – финиш. И откуда так много взрослых, целенаправленно бредущих к красногрудому храму знаний? И только прорвавшись сквозь них – толпа почти раздавила его собой, – Димка оборачивается. И не видит никого. Но тело болит, убеждая в реальности происходящего. Просто реальность эта коснулась исключительно Димки, перемолола, выплюнула – после чего успокоилась.
Мимо нехотя плетутся школьники, придавленные ранцами. А Димка, застыв, смотрит на единственного взрослого, который нерешительно топчется у входа. Рядом с мужчиной стоят какая-то смутно знакомая девочка из параллели и Роза, нервно теребящая идеальную косу. Приметив Димку, Роза вскидывается, почти подскакивает, шаркнув балетками по верхней, самой широкой ступени, приоткрывает рот, но тут же захлопывает. И отворачивается с виноватым видом.
Обогнув неторопливую девочку, издали напомнившую Таську своим забавным сарафанчиком-колоколом, Димка с трудом преодолевает пару ступеней и наконец заглядывает мужчине в лицо. Страх, что это служитель порядка в штатском, отступает, когда он видит глаза – глаза человека, забывшего сон. Они, темно-карие, прячутся за тонкими стеклами очков и безжизненно смотрят сквозь Димку. Будто ищут совсем не его.
Мужчина определенно ему незнаком. Строгий костюм на нем, как любит говорить бабушка, с иголочки. Такому бы нести детям знания о человеческом праве, временами спотыкаясь о слова. Но он стоит здесь, чуть сгорбившись под тяжестью невидимой ноши, слишком молодой для белых нитей в черных, точно полотно замкадной ночи, волосах. Мужчина удивительно похож на Димку, на взрослого Димку, растерявшего все былое своеволие. Таким, наверное, его и хочет видеть мама: покладистым, тихим, переживающим исключительно молча.
– Здравствуйте, – Димка старательно проговаривает каждую букву, чтобы мужчина, кем бы он ни оказался, не сумел придраться к более короткому, жеваному «здрасьте», которое так не любят взрослые, отчего-то замечая за ним несуществующее неуважение.
– Здравствуйте, – вежливо отвечает мужчина и нервно поправляет костяшкой указательного пальца очки, идеально сидящие на переносице.
– Дим, – обращается к нему Роза и, совсем как в младших классах, хватает за рукав двумя пальцами. – Это Александр Васильевич, – представляет она мужчину, но три слова не проясняют картину, хоть и добавляют ей деталей. – Это папа Ады.
Папа Ады приехал внезапно. Внезапно для всех, даже для самого себя.
Оказывается, последние несколько месяцев Александра Васильевича старательно хоронили во лжи, которая возвышалась над ним желтоватыми колосками и шелестела на ветру, низенько пригибаясь. Целое поле засадила бабушка Ады – та самая, о которой крайне нелестно отзывалась Роза, – стараясь скрыть пропажу нелюбимой внучки. Лишь бы живущий далеко и исправно присылающий деньги сын не переставал строить дорогу в новую, счастливую жизнь.
Папа Ады на саму Аду совершенно не похож. Его скроили из тех же материалов, тех же цветов, но другим – спокойным, тихим (даже слишком), вежливым. Будто Аду вывернули наизнанку. Наверное, это было написано на лице Димки черным маркером, ведь в какой-то момент Александр Васильевич улыбнулся печально, посмотрел из-под взлохмаченных бровей и спросил тихо так, неуверенно: «Что, не таким должен быть отец этой тучки?»
Папа Ады вернулся искать дочь – так быстро, как только смог. Дом, где жили бабушка и Ада, он больше не хочет называть домом. Все-таки из мест, где тебя любят вопреки громовым раскатам, не бегут, их обитатели не становятся монстрами, с легкостью меняющими формы. Но о том, что его дочь теперь немного птица, папе Ады знать не стоит.
Папа Ады выцепил у школы Адину одноклассницу, девочку с буйными спиральками русых кудрей. А та, явно не умевшая грамотно подбирать слова для общения с печальными взрослыми, вцепилась в первую же знакомую фигуру – в Розу, подобной встречи явно не ожидавшую. За последние дни в ее жизни стало слишком много Ады. «Конченой». Но рядом с Александром Васильевичем, судя по виду, она чувствовала себя виноватой. Как, впрочем, и Димка, до Игры не подозревавший о существовании Ады в принципе.