– Вдруг, – тускло отозвалась Роза – и они так и пошли к метро, держась за руки и повинно опустив головы. После таких разговоров страшнее всего было расцепиться: полному до краев безрадостными мыслями Димке казалось, будто Роза может точно так же пропасть, раствориться в предзакатном весеннем дне.
И вот Димка дома, нехотя обедает, усадив на колени успевшую соскучиться Таську, пока та незаметно (как ей кажется) ворует самые румяные картофельные дольки. Обида на грядущий день рождения на время разжала цепкие пальцы, и теперь Таська болтает ногами, мурлыча под нос рвущую душу песню из мультфильма про Крошку Енота – уж теперь она знает, что зонт – это не только парашют, но и оружие, стреляющее с забавным «пиу». Но Димка все равно чувствует, как внутренности сковывает ледяная корка, мешающая есть, мешающая думать. Мешающая даже радоваться таким мелочам, как золотистый картофель, который время от времени отрывает от сердца принцесса – сворованное, к тому же такое вкусное, отдать тяжелее всего.
– Я сегодня видел папу нашей птички, – делится Димка, чтобы не показаться уж слишком отстраненным: по-хорошему ему бы похвалить, как здорово Таське, не обделенной слухом, дается песенка. Но он не рассыпает крупой по столу комплименты, а вместо этого выискивает в уменьшающейся картофельной горке самые аппетитные дольки и сдвигает их к краю, к цепкой Таськиной ладошке.
– А он тоже птичка? – спрашивает Таська, просто чтобы спросить. За ее словами не прячется интерес, да и откуда ему взяться, когда еда с хрустящей корочкой и мягким, рассыпчатым нутром отнимает все внимание?
– Нет. Он человек. – «Как и она», хочет добавить Димка, но не решается усложнять. В детской головке едва ли возникнет нестыковка, почему папа птички – не птичка, ведь это нормально, когда в сказках волки растят телят. Пока ты сам не вырастаешь в скучного подростка, кое-что знающего о разнице видов.
– А. – Таська с удовольствием набивает рот. И вдруг поворачивается, волосы на макушке задорно пружинят. – Она сегодня прилетала! – вспоминает Таська. Глаза ее медленно стекленеют, будто там, за ними, натягивается полотно, на которое память проецирует кадры прошедшей ночи. Судя по изменившемуся лицу, «птичке» все-таки удалось напугать Таську. – Пусть она больше не приходит. Пожалуйста.
– Я передам ей, – невесело отвечает Димка.
Быть может, Ада еще помнит дорогу к его окнам, но уже вряд ли поймет его речь – монстры не понимают героев, – если только каким-то чудом вновь не выторгует у Игры толику бесценного времени в обмен на тепло чужой жизни. Но на это Димка не надеется. Случайности не случайны – так говорят, желая верить в предопределенность. В то, что испытания, падая, пробивают наши головы не просто так, а со смыслом, который каждый придумывает себе сам. Быть может, в этом кроется зерно истины – и большой, добрый старец, живущий за облаками, сжалился над Адой. Но сейчас его поступок кажется Димке бесчеловечным, ведь теперь Ада, как и положено прекрасной даме, ждет героя с тяжелым оружием. Героя, который, вместо того чтобы спасти, убьет ее ради мимолетного чувства превосходства и эйфории.
– Она больше не будет тебя пугать, – говорит Димка. Он помнит, о чем просила его Ада – просила с самого их знакомства. Недаром же она показала себя, не измененную Игрой, настоящую, с короткими волосами и изодранной ногтями шеей. Она пыталась убедить Димку, что осталась тусклой тенью себя прошлой. Но отчего-то именно такой, выцветшей, болезненно тонкой, отпечаталась в его памяти лишь сильнее.
Удивительно, насколько далекими, насколько безликими кажутся монстры, пока не узнаешь о них сущую мелочь. Кто-то любит читать книги под звуки дождя. Кто-то предпочитает зимой кататься с горки на картонке – потому что так куда больше удовольствия, чем от бездушного пластика в форме большой попы. А кто-то топит в чае печенье, чтобы потом вылавливать маленькой ложкой его разбухшие останки. И вот это уже не жуткое существо, а живой человек, у которого с тобой, быть может, много общего. Димка прокручивает через мясорубку памяти каждое уничтоженное чудовище, зачем-то сейчас, когда уже поздно, наделяя их увлечениями, чертами характера и семьями.
– Обещаешь? – Таська запрокидывает голову. Ведь нет ничего прочнее, ничего нерушимее обещания. Особенно если скрепить его крючьями мизинцев.
– Обещаю. – Он надевает маску-улыбку и с готовностью протягивает мизинец, чувствуя себя, наверное, как прячущийся от взрослых решений в играх папа.
Димка не может его осудить: разве так плохо искать место, где за каждый твой выбор, за каждое действие дается награда? Так ли это неправильно – гнаться за ненастоящими достижениями, приносящими настоящую радость? Димке бы очень хотелось так же нырнуть в жизнь героя – реального, решающего проблемы, – быть может, орка, зачем выбирать человека, когда ты и без того постоянно в его шкуре?