И когда теплая маленькая ладошка хватает его за мизинец, он понимает: у него нет выбора, ведь сестра отчаянно нуждается в защите. Пусть Таська и сама не до конца понимает, насколько она хрупкая. Зато она искренне верит, что рядом с Димкой ее никто не тронет. И он не сможет – а главное, он не хочет – разрушать это доверие. А значит, нужно решиться, как там говорят, убить двух птиц половиной камня?
– А ты чего не кушаешь? – волнуется Таська. Наверное, думает, что он обиделся, когда она съела самые вкусные картошины. Сейчас еда интересует Димку меньше всего, но, чтобы не расстраивать сестру, приходится давиться, пока она, болтая ногами, любуется широкой душой весны за окном. – Кушать надо. А то мама заругает. А она обещала, если будешь хорошо себя вести, то мы вместе погуляем. Помнишь?
Димка кивает, но его не видят – и тогда вслед он угукает: понял-понял. Хотя после этой ночи ему определенно будет не до гуляний. Да и мама едва ли позволит угрюмому сыну лететь рядом с ними, такими счастливыми, грозовой тучей. Совсем как Ада, не желавшая подпускать окружающий мир близко к себе. Ада, которая так не хотела чувствовать боль, что, должно быть, делала себе больно сама. Димка не может выкинуть ее – прочь из своей головы, – как ни пытается. А потому, расправившись с едой и почти не почувствовав ее вкуса, он плетется в комнату, чтобы исписать домашней работой тетради. Их можно не трогать до самого воскресенья, но Димке хочется пустить в свои мысли что-то, кроме Ады.
С наступлением ночи Димка разбрасывает по стенам звезды – легким движением включает светильник. Сейчас кажется, будто он создает магический купол, не подпускающий близко всех известных и пока незнакомых чудовищ. В мягком теплом сиянии, в свитом специально для нее гнезде дремлет Таська, приложив к губам большой палец. После ужина, вдоволь напрыгавшись под ритмичные мамины песни, призванные не успокаивать, а превращать в перпетуум-мобиле, Таська быстро утомилась и, сказав только «Минуточку», быстренько задремала на маминой кровати.
Этой ночью Димка чувствует себя чуточку дураком. Вместо привычной толстовки он надевает костюм, будто собирается на свидание. Снова снимает с кольца ключ – косой так удобно открывать дыры-двери, а еще наверняка – добираться до сияющих душ, чтобы вырывать их из ненастоящего, данного Игрой тела. Теснит разросшиеся полумертвые цветы, чтобы осмотреть бывшее поле боя: потревоженные растения, уставшие от жизни такой, осыпаются перекрученными сухими листьями у Димкиных ладоней. Димка вглядывается во тьму, пока та вглядывается в Димку, ключ в ладони раскаляется, разрастается, режет тонкое пространство, и Димка шагает в холодную черноту, чтобы тут же мягко приземлиться на детской площадке.
Здесь все началось: случилось первое сражение, которое Димка помнит так хорошо, будто это было вчера. А затем он регулярно спускался сюда, наивно полагая, что огромный мир вдруг ужался, идеально втиснувшись между четырьмя домами. А еще – что именно здесь рождались чудовища. Они просто появлялись из ниоткуда и умирали, чтобы позже, через пару ночей, на их место приходили другие. Но Димка ошибался. Монстров наверняка тянуло к живому игроку и его маленькой мягкой напарнице, они желали получить долгожданную свободу.
Ночной ветер холодит кожу, забираясь цепкими пальцами под рукава пиджака. Димка встряхивается и раскручивает косу, осматриваясь в поисках тех, в ком больше не хочет видеть чудовищ. Но лишь стайные летучки бесшумно парят над скамейкой, пока еще никем не напуганные.
Закинув косу на плечо, Димка идет по кругу, но вокруг непривычно тихо. Он привык к тому, что ночная Москва отличается от настоящей: будто выключена, коробки домов пусты, они кажутся декорациями. Димка никогда не думал зайти в подъезд, заглянуть в соседские квартиры. Его полем боя была одинокая детская площадка, так манившая монстров.
Прочертив косой сероватую полосу на асфальте, Димка делает замах, чтобы оказаться уже совсем в другом месте, у шелестящей воды, в ярких неоновых переливах. Там, где водятся дикие птицы, умеющие обращаться Левиафанами. Но сегодня тихо и там. Фонари тревожно моргают, временами полностью выключаясь: и пока город на противоположной стороне ярко сияет ночной рыжиной, парк утопает в потемках и шелестит за спиной раскидистыми кронами. Димка озирается, подслеповато щурится, ругая себя за то, что забыл вытащить спрятанную под тетрадями стекляшку, а без нее живых огоньков, на которые можно пойти, он не видит. Слишком спешил на встречу. И не просчитал ничего.
Город пуст, здесь будто остался один лишь Димка – и излучины улиц, которые зашумят лишь к утру, когда Игра почти истратит свои силы. Куда-то исчез одинокий рыбак, не ловит больше флуоресцентных рыб – да и самих рыб тоже нет. Димка подходит ближе к воде, смотрит на свое дрожащее отражение, пока в реку не падает капля. Она срывается откуда-то с лица – и Димка касается сперва сухих щек, а затем проводит под носом. Рисунок на подушечках пальцев затапливает кровь. Димка стряхивает ее и прислушивается.