Город оживает в мгновение – стоит лишь раз моргнуть. Загорается молчаливый парк, хрипят уличные динамики, в хрупкое небо врезается свет нескольких десятков фонарей, угрожая раскрошить его, осы́пать мутными бутылочными осколками на асфальт. Под чернотой воды вспыхивают тонкие рыбьи тела, свиваются в пружины, чтобы в следующую же секунду вытолкнуть себя на воздух, развернуться лентами, клацнуть челюстями. Даже рыбак снова сидит неподалеку, раскинув в стороны внутренности-щупальца. Он смотрит на Димку своими выпученными желтыми глазами, закрывая их попеременно.
Летучки вдруг проносятся у левого плеча. Целая стайка из пяти штук будто не замечает Димку: они мчатся наперегонки, ускользают из пастей обезумевших рыб и взмывают в небо маленькими пушистыми точками. Не сразу Димка понимает, что они не просто играются, она удирают. От того, под чьей тяжелой поступью пригибаются деревья, пугливо скидывая листву в короткую траву. Димка слышит, как ночной гость врезается в стволы, приминает зелень широкими лапами. А затем сгустившаяся в глубине парка чернота начинает внимательно изучать его красными глазами. Человеческими глазами.
В воздух поднимаются черные перья, летят к реке, задевая Димку. После себя они оставляют на коже крошечные, похожие на бумажные, порезы. И наконец чернота леса обретает знакомую форму, только теперь тяжелое птичье тело куда больше. Оно протискивается между деревьями, стряхивая листья со своей вполне человеческой головы. Девичье лицо – Адино! – искажено злостью, а губы шевелятся, пытаясь произнести хотя бы слово. Но, похоже, она забыла, как говорить.
Ада делает рывок вперед – и Димка успевает отскочить, проехаться на подошвах. Он чудом не падает в воду, но в последний момент упирается в асфальт древком косы, из-под которого разлетаются искры. Не спуская с Ады глаз, Димка выставляет оружие перед собой: он обязан сдержать слово – перед двумя девочками сразу, пускай одной он и не обещал ничего. Но для начала он хочет хотя бы попробовать поговорить. Докричаться.
– Ада, слышишь меня? – зовет он, пока ночь продолжает заполняться чудовищами. Они смыкаются широким кольцом, опасаясь все же придвинуться ближе. Их, обезображенных, раздутых, многоглазых, пугает голодная исполинская птица.
Она мотает головой, будто в нее летят не слова, а назойливые плодовые мошки. Склонившись, она трет щеку сложенным крылом, а затем вновь открывает рот, и из него доносится протяжное, глубокое, как колодезное дно, «А-а-ада-а-а». Голос ей не принадлежит. И она лишь подражает звукам. Димка чувствует холод отчаяния: Ада все же потеряла себя. От нее осталось лишь лицо, будто наспех прилаженное к птичьему телу.
Процарапав когтями землю, Ада бросается на Димку, но он прыжком уходит в сторону, чудом не угодив в распростертые короткие ручки рыбака. Не удержав равновесия, поскользнувшись, Ада падает – прямиком в реку, откуда перестали выпрыгивать испуганные рыбы. Димка раскручивает косу, перекидывает ее из одной руки в другую, готовясь защищаться.
На поверхность всплывают пузырьки. Их все больше, некоторые поднимаются в воздух, маслянисто переливаются и бесшумно лопаются. Глядя на них, Димка хочет отбросить оружие, выволочь на берег Аду – спасти. Но она выныривает сама, в фонтане брызг, безобразной многозубой тушей и подпрыгивает высоко, распахивая пасть, будто пытается поглотить болезненную желтоватую луну. Плавники-лопасти вмиг разрастаются, покрываются длинными перьями, пока тело, неуклюжее, блестящее от воды, замирает в воздухе. Ада все еще помнит, как менять формы, делает это с завидным изяществом и легкостью. И вот уже птица, снова птица, с острыми серпами когтей бросается на Димку. Ее больше не интересуют другие чудовища: взявшая свое Игра напомнила о своих правилах, перепрограммировала, удалив из кода ненужную своевольность.
Димка выставляет косу перед собой. Когти с металлическим клацаньем ловят ее древко, сжимают, пытаясь разломать, но не могут – и Ада, поднимая огромными крыльями ледяной ветер, старается хотя бы опрокинуть Димку, а там уж – выгрызть, выцарапать у него изнутри заветный золотой билет, путь к манящей свободе. Еще немного – и Димка не выдержит, рухнет на колени, смиренно позволив рвать себя на части. Лишь бы хоть на миг увидеть, как хищные красные глаза меняют цвет, а из пустоты забвения проступает прежняя Ада, насмешливо зовущая его полным именем.
– Ада, – решившись, снова тихо говорит Димка и рассказывает тайну, которую не стоит знать никому, кроме нее: – Я видел твоего папу.
Она бьет лапой в сантиметре от его виска – но промахивается и вдруг замирает. Губы, черные, без озорных пляшущих бликов на глянцевой поверхности, приоткрываются. Ада вновь произносит слово – свое имя, проникающее под кожу заклинанием, – и медленно поворачивает голову, будто прислушиваясь. В ее глазах – лишь Димкино отражение, они – два глубоких колодца в холодном свете луны, а на их дне свернулась колечком оплетенная кошмарами настоящая Ада, отчаявшаяся выбраться.