– Он приехал за тобой! – рычит Димка, отпрянув. Игра щедро награждает героев, и если он захочет, то может попытаться даже отбросить Аду: уж сколько раз приходилось отбивать молотом и зазевавшихся летучек, и монстров побольше – с одинаковой легкостью. Но он пытается не навредить ей раньше времени, достучаться до нее, с осторожностью слона в чужом сознании, полном бесценной хрупкости. – Он очень жалеет, что оставил тебя здесь. Оставил одну.
Конечно, рядом была бабушка, готовая похоронить под горой собственных порядков. Зато погребенный ребенок, неправильно живущий эту жизнь, не сможет подняться, а значит, и отправиться совершать глупости. Вот только если однажды он восстанет, то больше никогда не вернется в тесную усыпальницу нелюбимого дома.
– Он хочет попросить прощения! – Димка замахивается косой, но Ада – слишком резко для громоздкого птичьего тела – уходит в сторону, перестукивая когтями по мостовой. – Ты ведь в курсе, что не освободишься, сожрав меня? – Димка ударяет себя в грудь кулаком. – Потому что я чужак! Импостер! Как соевое мясо, которое только выглядит как мясо!
Осознание влетает – камешком в затылок, бьет не больно, но ощутимо, а затем падает к ногам. Игра не отпустит Аду так просто: очень долго она, как и дома, нарушала правила. И, подобно непреклонной бабушке, Игра не оставит это без внимания. Сколько жизней должна принести в жертву Ада, чтобы выторговать свою? Димка станет первым шагом на пути к невозможному освобождению, к которому инстинктивно тянется исполинская птица, не давая душе Ады окончательно разлететься на осколки.
Крылья ложатся на землю, раскрываются двумя опахалами, дрожащими на легком ветру. Ада поднимает лапу, делает шаг – и вот на мостовую уже опускается босая девичья нога не человека, но перевертыша, способного мгновенно лепить из себя что угодно. И сейчас птичье тело, видимо, показалось ему крайне неудобным. Вот только с рук так и не слетает графитовое оперение, Ада сметает им облетевшую с деревьев зелень, медленно приближаясь, а голова ее заведенно дергается.
– Ты уже устлала себе путь чужими телами, – продолжает Димка, невольно отступая. Вокруг – многоголовое, многоглазое живое кольцо, готовое сомкнуться в любой момент и поглотить его, вытолкнув после в неласковую реальность – с маленькой подарочной коробкой, внутри которой будет лежать незнакомая, неизвестная травма. Ведь так Игра награждает тех, кому не удается ее пройти?
Он может расчистить себе путь, достаточно одного удара. Но он поступает умнее: когда Ада пригибается для броска, рассекает под собой тонкую ткань будто нарисованного мира и шагает в открывшийся черный надрез. Мягко приземлившись позади монстров, Димка отряхивает пиджак от невидимой пыли. Оставшаяся в кругу Ада озирается, ищет сбежавшую добычу и, не найдя, разъяренно поднимает вихри руками-крыльями, разгоняет стянувшихся, кажется, со всего парка чудовищ. Но они стоят стеной, а затем медленно, точно уловив что-то, поворачиваются – и расступаются двумя живыми волнами, освобождая Аде дорогу.
– Я знаю, ты слышишь меня! – Димка уводит в сторону косу, чтобы в любой момент отбить атаку. – Папа ищет тебя, Ада, потому что ты нужна ему. – Подумав, Димка добавляет сорвавшимся голосом, который трескается, не выдержав тяжелой правды: – И мне ты нужна! И мне… жаль, что я не узнал тебя раньше. Жаль, что не спас!
Всего на короткую долю секунды глаза Ады оживают, влажно блестят, отражая огни ночной Москвы. В них кроется боль – так бывает, когда признание обжигает пощечиной, – а длинные ресницы, слипшиеся паучьими лапами, покрываются росой слез. Ада тянется смахнуть их, но замирает и трясет головой, сбрасывая ненужную человечность. Чтобы в следующую секунду налететь, вцепиться в пиджак лапами – и обе пуговицы разламываются под натиском когтей.
Они летят вместе – в бездну реки, разделяющей надвое огромный город. Вода мягко принимает их в ледяные объятия, затем – смыкается над головами, забирая из легких воздух. И тут же, будто побрезговав, выбрасывает их в перевернутую ночную Москву, живущую в отражении.
Она слегка подернута рябью и растет вниз многоэтажками, прочно держащимися корнями за серый зернистый асфальт. Она сбрасывает сорванную ветром листву прямиком в бесконечное, вечное небо с приколоченной луной. Капли с волос, с одежды, с лица слетают, вытягиваются, чтобы затем снова собраться крупными бусинами, блестящими в городских огнях. Димка видит их лишь уголком глаза, боясь оторвать взгляд от хищной птицы, с ресниц которой срывается соленый дождь. Ада жует дрожащие губы, оставляя на кромке зубов помадный след, а после – скалит заострившиеся клыки. Они остались вдвоем, в огромном пустом мире, лишенном чудовищ и людей. Сорвались в беззвездную пропасть.
– Но я исправлюсь, – шепчет Димка и улыбается, чувствуя, как по стеклам его очков ползут прозрачными червями предательские капли. – Потерпи еще немного, очень тебя прошу. Дай мне каких-то полчаса, ладно? И я приду за тобой. Я найду тебя.