Коса раскаляется, держать ее почти невыносимо, но Димка крепче сжимает рукоять. Уперев вторую ладонь Аде под ключицы, он с силой толкает ее и слышит, как рвется под когтями идеально выглаженная, недавно выстиранная школьная форма, а с ней – и кожа покрывается длинными алыми полосами, на них ягодами зреет кровь. Димке не жалко ни себя, ни костюм. То, что собирается сделать с Адой он, куда хуже, а главное – необратимее. Ведь Игра, точно заботливая мать, самого его подлатает к утру, не оставив на одежде ни следа прошедшей ночи. Но совершенно забудет об Аде.
Размахнувшись, он бьет – и с ужасом понимает, что верное оружие застряло у Ады в плече. Раньше Димке хватало одного удара, чтобы расправиться с монстром, вот только сейчас перед ним не безликий враг, одержимый голодом. Коса идет трещинами, которые заполняет голубоватое сияние, а в забитой образами голове загорается хиленькой свечкой короткая фраза: «
– Черт! Черт! Черт! – кричит Димка, про себя умоляя магию продержаться чуть дольше, ведь он выполнит предназначение, сразит чудовище всех чудовищ и скормит Игре огонек его души.
Внутри мешается с паникой гнев, Димка с силой тянет невозможно горячую рукоять, к которой наверняка пристала кожа, и лезвие наконец поддается, погружается в плоть глубже. Ада лишь беспомощно бьет крыльями, пытаясь вырваться, упорхнуть обратно – в привычный мир, где не нужно посреди ночи лететь к невидимым звездам. В глазах бегущей строкой горит испуг, от которого Димкины ноги наверняка подкосились бы, не болтайся они в воздухе.
– Прости, – говорит он, чувствуя, что остатки жестокого волшебства держатся из последних сил. А коса рвет будто совершенно бескостное тело, подбираясь к сердцу.
Димка не увидит, как огонек вырвется сквозь рану, напоминающую трещину в сухой земле, как оголодавшая Игра поглотит этот огонек без сожалений. И не нужно: перед ним самый страшный противник, почти смирившийся с поражением, но продолжающий слабо трепыхаться и смотреть в упор почерневшими от страха глазами.
Лишь когда изогнутое лезвие касается сердца, Ада опускает веки – медленно, словно тяжелый занавес, оповещающий о том, что спектакль окончен. Димка продолжает ждать, вдруг сейчас Ада улыбнется привычно и едко и ужалит очередной фразой. Но она лишь исчезает, постепенно осыпается – то ли песком, то ли прахом. Димка беспомощно ловит его, зачем-то пытаясь удержать, но тот просачивается сквозь пальцы и тает – внезапно выпавшим по весне снегом.
– Прости, – шепчет Димка, когда отсеченную половину Ады уже подхватывает холодный ветер, а вторая половина, блекнущая, сереющая, все так же затравленно смотрит единственным целым глазом.
Не дожидаясь, пока растворится, разлетится над перевернутым городом и она, Димка остервенело кромсает пространство. В глубоких разрывах копошится чернота, пытаясь выбраться наружу. Лишь за последний, самый глубокий, он цепляется косой, подтягивается – и падает внутрь, в густой, облепляющий тело холод. А затем возвращается в привычный мир, в теплые объятия утонувшей в ночи квартиры, душащие ненужной лаской. На стенах все так же танцуют звезды, коснувшись которых, кажется, можно обжечься. Димка отупело смотрит на них, прежде чем понимает, что сделал.
«Я, кажется, убил Аду».
Он пишет это дрожащими пальцами – Розе и Тохе, пока на свободной руке трепыхается наспех наброшенная куртка. Сегодня Димка не боится разбудить родителей и случайно превратить маму в разбушевавшийся тайфун в красивом халате. Но она по-прежнему спит, придавленная папиной рукой, на лице – блаженное неведение, будто все в квартире настроено и отлажено. Димка не хочет разрушать эту приятную иллюзию, он бесконечно устал оставлять позади себя обломки. Поэтому он роняет второпях извинение, которое никто не услышит, и выбегает в коридор, на ходу поправляя кроссовки.
Ночь полнится звуками, город – коробка ленивых жуков, перебирающих лапками уже не в надежде выбраться, а так – по привычке. Шины шуршат, вырисовывая неровные линии на изгибах дорог, загулявшие подростки, укрывшись в темноте от взрослых, звенят боками наполовину пустых бутылок. А за углом, где ломятся от мусора сытые баки, лают дворовые псы. И сейчас, когда Димка несется по пустым проулкам, пока в кармане надрывается обеспокоенный телефон, кажется, будто за ним следят – из окон, из дворов – люди, даже не подозревающие о том, как глубоко под землю уходят корни их домов.