Он ныряет между зданий, чтобы вынырнуть к неугасающей ленте метафорического обручального кольца. Оно почти ослепляет, вспыхивая за щербатыми стенами, и Димка прикрывает глаза рукавом – на пуговицах тут же принимаются вытанцовывать оранжевые фонарные блики. Пестрые рекламные щиты агрессивно предлагают посмотреть, послушать, попробовать, но Димка не разбирает ни слова – лишь бросает подозрительные взгляды на слишком счастливых людей, едва ли пользующихся теми товарами, которые ради единственного кадра держат в руках. Их почти искренне радуют дорогие и бесполезные украшения или возможность застрять на бесперспективной должности.
Впереди распахивает беззубую пасть пешеходный переход, и Димка скрывается в его хищной темноте, бежит по пустому коридору с мозаичным полом, вслушиваясь в отлетающее от стен эхо, – на далекий свет. На мгновение кажется, будто Димка под водой, где сине-зеленая толща постепенно чернеет, давит – и он задерживает дыхание, чтобы шумно затянуться густым городским воздухом, взлетев по лестнице.
Он шарит глазами по забору, ищет лазейки: из них состоит целый мир, неужели здесь не найдется ни одной? Идет, почти вслепую, как в детстве шлепая ладонью между перекладин, пока в груди в такт выстукивает сердце. Наконец Димка просачивается в парк, словно не в меру любопытный кот, а город вокруг застывает картинкой без людей и машин, лишь шелестом листьев напоминая о том, что жив, что слышит – и молча осуждает.
Парк кажется брошенным, пустым без смеха детей, перелива разговоров, музыки. Оттого шарканье кроссовок по вымощенным дорожкам, шепот деревьев, даже вибрация в кармане оглушают. Димка ждет, что его обнаружат, схватят за руку, поволокут сдавать родителям. Но секунды бегут вместе с ним, и никто не спешит его ловить, будто сжалившись, сказав участливое «Ну-ну», затерявшееся в растревоженной листве.
С набережной веет холодом, который мгновенно забирается щупальцами под рукава, под воротник, гладит голую кожу, заставляя мурашки сбегать вниз. Димка щурится, растирая через куртку плечи, ищет хотя бы один человеческий силуэт, но вокруг – лишь столбы да накрытые густой тенью лавки. Телефон в кармане охрип, прожужжал напоследок и утих, устав звать оглохшего хозяина. Димка же ловит давящие звуки города, в которых – он знает точно – прячется Ада, совершенно непохожая на свое Игровое отражение. Он ответит за каждый пропущенный вызов, за каждое непрочитанное сообщение; он выслушает каждый справедливый упрек – мамин или Розин; стерпит каждый удивленный взгляд – папин или Тохин. Но сейчас он несется, стирая кроссовки о мостовую, пока на противоположной стороне мелькают, оставляя за собой длинные светящиеся хвосты, машины. И кажется, будто весь мир за пределами парка живет, пока сам Димка вновь застыл в навалившейся ночи, и даже если крикнет – никто не услышит. Но он кричит:
– Ада-а-а! – срывая голос, он раскалывает промозглое молчание. – Ада! – Имя взлетает в воздух, но теряется, рассыпаясь песком, как совсем недавно рассыпалась его хозяйка. И стоит ему только осесть на ресницах, попасть в глаза, как те начинают слезиться, размывая и без того мутный пейзаж.
Аду он находит почти у самого моста. Тонкая фигура в короткой плиссированной юбке, которую нещадно треплет ветер, стоит, босыми ногами ловя речные брызги. Она сжимает кулаки, разжимает, сжимает вновь – и не смотрит в Димкину сторону. Должно быть, решает что-то, упрямо глядя на переливающуюся неоном воду.
«Жива. Она жива», – замедлившись, Димка находит буквы на бегу. Сообщение улетает к обеспокоенной Розе. А он, скормив телефон карману, бежит, как не бежал никогда, чтобы почти сбить с ног – и заключить в самые крепкие из объятий.
– Нашел, – шепчет он над левым Адиным ухом. Оно забавно порозовело от холода. – Я нашел тебя, – бормочет он, сам не веря этому.
– Я даже не знаю, рада ли, – тускло отвечает Ада, но тут же лед идет трещинами, выпуская наружу всхлип.
Уронив голову Димке на грудь, Ада завывает, вцепляется в его спину пальцами. Дергает за куртку, тянет вниз, бьет по лопаткам, а затем, словно извиняясь, гладит. Ее голые плечи дрожат, под ними, у каймы белой рубашки без рукавов, растекается по коже синяками уже знакомый космос. И в нем, фиолетово-черном, нет ни единой звезды. «Нарисую, – почему-то думает Димка, по-родительски целуя Аду в макушку. – У Розы есть красивые гелевые ручки. Золотые и серебряные».
– Пойдем домой? – тихо, стараясь не спугнуть, спрашивает Димка. Кое-как выбравшись из цепких объятий, он снимает куртку, чтобы накрыть ею плечи Ады.
– У меня нет дома. – Она смеется в ответ, растирая по щекам черные слезы.
– Есть, – отвечает Димка, застегивая куртку на молнию. В ней Ада похожа на пингвина, с ластами-рукавами и взъерошенными перьями волос. – Съемный, конечно, но есть. Там нет кандалов чужих правил и колючих взглядов осуждения. Зато там есть папа.
– А ты всегда так подбираешь слова, Дмитрий Андреевич? – Ада выстукивает зубами чечетку, продолжая делать паузы, чтобы громко, протяжно всхлипывать.