Говоря о том, что статистику урожаев приходится основывать на информации крестьян, Кауфман отмечает, что «в этой области показания являются особенно ненадежным источником и открывают простор для особенно сильных, вольных и невольных, уклонений от действительности: в показаниях об урожая… слишком сильную роль играет субъективный момент; с исключительною силой выступают в этой области мотивы, могущие побуждать заинтересованных лиц преуменьшать действительность»183. Кроме того, в этой сфере «особенно легко и просто» придать неверным сведениям относительно правдоподобную форму, а обычные приемы контроля работают плохо.
большей оперативности он «получает все сведения о посевах и урожаях непосредственно от волостных правлений и чинов уездной полиции. Сколько в этих листочках пишется вздору — это хорошо известно не только ЦСК, не только лицам, занимающимся сельскохозяйственной статистикой, но всем землевладельцам, всем становым, всем волостным писарям». Информация об урожае озимых поступает в ЦСК к 15 сентября, а об урожае яровых — к 15 октября. Но к этому времени «получается лишь сырой и непроверенный материал; худо ли, хорошо ли, но ЦСК делает этому материалу некоторую проверку в том хотя бы направлении, чтобы исключить из подсчета сведения явно вздорные или прямо нелепые, на что, конечно, уходит немало труда и времени». После этого ЦСК проводит огромную работу по перемножению площадей на урожаи и по суммированию этих произведений по волостям и уездам. (
Н. Осипов писал: «Регистрация (сведений об урожаях —
Статистик и публицист С. М. Блеклов пишет, что вопрос об урожайности вызывал «невольные и вольные уклонения. Это было потому, что везде, где является необходимость в цифре, крестьяне, как и следовало ожидать, затрудняются в ответе; и потому, что было боязно, „как бы наша деревня не показалась богаче других“. Если и частные владельцы иногда дают такие скромные цифры при определении производительности своих земель, что, пожалуй, могут вызвать жалость к их тяжкому положению, то такая же скромность вполне понятна и в крестьянах.
В Z-ской губернии сведения об урожайности приурочивались к десятине; мы спрашивали, сколько коп дала десятина такого-то посева и сколько мер намолачивалось с копы.
В N-ской, где счет на десятины редко встречается, такого вопроса нельзя было предлагать; там мы определяли урожай „сам-сколько“. Это способ, как известно, далеко не дает такой ясно и определенной картины урожайности, как предыдущий, ибо на величину чистого урожая оказывает влияние разница в густоте посева, и местности с одинаковым „сам-столько-то“ могут быть на самом деле весьма неодинаковы по высоте урожая на десятину. Иногда в одном и том же уезде встречаются значительные различия в густоте посева по местностям»185.
Большой проблемой было вычисление «среднего или еще нормального» урожая. «Когда мы спрашивали о разных степенях урожая, о том, каков урожай посредственного качества, крестьяне большею частью отвечали колеблясь, нерешительно, поправляя друг друга», причем явно ощущалось стремление «дать возможно скромную цифру»186.
Потом требовалось еще спросить об урожаях на разных почвах. При этом, если количество ржи, высеваемой на душу во всех дворах было почти одинаковым, то иначе было с овсом, ячменем и другими культурами — тут все зависело от личных предпочтений.
Конечно, подобная информация девальвирует данные ЦСК МВД с их мифической якобы точностью.
Но проблема не ограничивалась урожаями. Множество источников, характеризующих разные сферы жизни народа после 1861 г., однозначно рисуют
С. М. Блеклов говорит, что статистикам приходилось встречать «совсем нелюбезный прием или же упорное недоверие» и у представителей «наиболее просвещенных местных сословий», в том числе у духовенства. Даже в этой среде не всегда получалось встретить сочувствие в своему делу или же убедить, что земская статистика «не ловушка» и не пустяк.
