Я указал ему, что и соседи его подтвердили это, и помещик хвалил его как садовника, что, наконец, это не играет существенной роли. Объяснил ему, что я — сотрудник газеты. Тогда он, видя, что я отказываюсь поверить ему, начал просить меня, чтобы я не помещал его профессии в своем отчете, — „а то не выдадут пособия“».
Карабанову пришлось уверять человека, что знание какого-либо ремесла не помешает ему получить 150 рублей от правительства. Только тогда он немного успокоился, однако «остался при своем мнении, что лучше этого бы не помещать».
На другом хуторе также отсутствовавший «чоловик», узнав об опросе, разыскал автора и «начал уверять, что я так смутил его „жинку“, что она перепутала и наговорила мне Бог весть чего.
Случалось и так, что мне отвечали на вопрос об урожае одно, а при осмотре и проверке оказывалось совершенно другое.
Однажды выяснилось это таким образом. Малоросс после опроса просил меня снять его с семейством. Было уже темно, я отказался и обещал зайти на другой день. Только после того, как я снял его, он сознался, что накануне он уменьшил мне количество и качество урожая, приняв меня за чиновника. Повел меня в хату, показал зерно. Оно было действовал прекрасное — чистое, крупное, тяжелое.
Был и еще один способ узнать правду — за чаркой горелки, но часто мне некогда было терять времени и приходилось ограничиваться перекрестным допросом переселенцев»192.
Итак, крестьяне в принципе не желали распространяться о своем достатке.
Однако в случае урожайной статистики эти имманентные тенденции перешли в иное качество. Начиная с голода 1891 г., в невиданных прежде масштабах развернулась правительственная продовольственная помощь (170 млн. руб. в 1891–1892 гг., около 8 % имперского бюджета за эти годы), которая с 1892–1894 гг. стала сопровождаться списанием многих десятков (в сумме — сотен) миллионов рублей долгов.
Это быстро и радикально изменило ситуацию с продовольственной помощью — у крестьян появился мощный дополнительный стимул занижать размеры урожаев. Данный феномен более чем убедительно подтверждается многочисленными, в том числе и архивными документами193.
Податные инспекторы разных губерний, а также правительственные ревизоры раскрывают детали этого процесса, солидарно констатируя серьезный рост социального иждивенчества населения. Характерно при этом, что «податные опасения» у крестьян отнюдь не исчезли, напротив, в их сознании они весьма органично соединились с этим иждивенчеством.
С. И. Шидловский вспоминает, что в его районе Воронежской губернии вопрос о продовольственных ссудах впервые возник в 1891 г.
Соседним крестьянам, спросившим у него совета, брать ли ссуду, он рекомендовал не делать этого, поскольку они сами посчитали, что могут обойтись без нее. Больше они к нему не обращались. По их мнению, он «своим советом не брать ссуды принес им большие убытки, (потому) что соседняя деревня, находившаяся в таком же продовольственном положении, как и они, все-таки ссуду взяла и потом эту ссуду ей простили, а они никакой ссуды не брали и им ничего не простили, что для них убыточно»194.
Через несколько лет в их местности в связи с возможным неурожаем провели предварительную опись наличных продовольственных хлебов — ржи, пшеницы, гречи и овса. «Увидев это, одна деревня… на следующий год не посеяла ни одной борозды продовольственных хлебов, а всю назначенную под них землю засеяла подсолнухом, растением гораздо более выгодным, в твердой уверенности, что недостаток продовольственных хлебов будет ей восполнен казною, что на самом деле и осуществилось».
Крестьяне прекрасно поняли, какие выгоды можно извлечь из существовавшей постановки продовольственного дела… В итоге, пишет Шидловский, «расчет на пособие и ссуды вошел во многих местностях в нормальный крестьянский бюджет»195.
Вопрос — можно ли было в таких условиях рассчитывать на предоставление достоверной информации о величине урожаев?
Конечно, нет.
Вышесказанное делает попросту несостоятельными вековые манипуляции негативистов с урожайной статистикой и опирающиеся на нее рассуждения о крестьянстве, в течение полувека (!) якобы «балансировавшем на грани голода».
Вместе с тем, поскольку вектор искажения информации ясен, мы, разумеется, можем использовать статистику ЦСК МВД — за неимением другой, более совершенной. Надо лишь понимать, что в действительности ситуация с урожайностью в России конца XIX — начала XX вв. была лучше, чем показывает ЦСК. Ряд историков вводит увеличивающие поправки к его данным.
