«Неудивительно поэтому, что и крестьяне при приезде статистиков весьма часто прежде всего соображали, не к карману ли их относится этот экстраординарный визит. А это обуславливало недоверчивое отношение к собиранию сведений.
Чем более глуха данная местность, тем чаще можно было встретить в ней недоверие к заезжим гостям. У нас есть такие дикие углы, население которых представляет поражающую пучину невежества. В таких пропастных местах приезду посторонних приписываются иногда совсем душепогубительные цели.
Мне пришлось читать, что в каком-то глухом уезде одной из поволжских губерний статистика возвели в совсем неожиданный ранг, а именно он сочтен был за самого князя тьмы, перепись же ознаменовывала приближение страшного суда. Бедный статистик спокойно вел свое дело и не подозревал о своем высоком чине; только какая-то случайность открыла ему, какими глазами смотрят на него крестьяне. А сочли его за антихриста из-за того, что он переписывал, не скидая почему-то черных перчаток, и таким образом, скрывал, по мнению крестьян, свои адские когти»187. Конечно, такой полет фантазии был не везде, но момент показательный. Блеклов отмечает, в частности, нежелание крестьян говорить о своих промыслах188.
Можно уверенно констатировать, что значительная, как минимум, часть населения страны воспринимала разного рода опросы, анкеты, обследования[118] и т. п. в контексте угрозы возможного повышения платежей, и уже в силу этого стремилась так или иначе преуменьшить размеры своего благосостояния, в какой бы форме оно не фиксировалось.
Стремление «прибедняться», «бить на жалость», естественно вытекавшее из нашей крепостнической истории, было свойственно множеству простых людей и в деревне, и в городе.
Речь идет не только о волостных писарях, из «податных опасений» уменьшавших «на всякий случай» величину урожаев, но и о переселенцах в Сибирь и столыпинских хуторянах, которые в расчете на правительственное пособие (или его повышение) занижали при опросах свой достаток, о белошвейках, которые при проведении переписи 1897 г. не хотели, чтобы были зафиксированы их дополнительные заработки (не дай Бог, запишут в цех!), о крестьянах, из которых одни боялись вкладывать свои деньги в соседние кредитные кооперативы, а везли их подальше, чтобы никто не знал о том, сколько у них денег, а другие не брали сельхозтехнику на земских прокатных станциях из страха, что за это введут новый налог и т. д.189 Так, агрономы Землеустроительной комиссии Донской области, хотевшие провести обследование крестьянских хозяйств, чтобы выработать адекватную программу агрономической помощи, судя по тексту, встретили у крестьян, говоря деликатно, не весьма дипломатичный прием.
Показательны в этом плане колоритные примеры известного земского статистика Ф. Щербины, который говорил, что если поставить крестьянину общий вопрос о качестве почвы и урожайности, то в ответ «вы услышите, что в данном обществе у крестьян собственно и почвы нет… а урожаи бывают так низки, что крестьяне ежегодно не собирают даже семян»190. А если спросить крестьян, какую роль у них играет, допустим, рыболовство или какого-нибудь иной промысел, то чаще всего ответ будет примерно такой: «Так только, время проводим», или: «какой у нас промысел, — разве в воскресенье на пирог рыбы наловишь»191. Вывести крестьян на откровенность, говорит опытный Щербина, было совсем непросто.
Крестьяне не доверяли статистике во всех ее видах, и она точно не воспринималась крестьянами как нечто, призванное облегчить им жизнь.
Примерам этому несть числа. Ниже мы познакомимся с журналистом Н. Карабановым, проведшим в 1909–1910 гг. обследование украинских переселенцев-хуторян в Калужской губернии. Он пишет, что в его «опросном листе было два щекотливых вопроса: „сколько денег привез с собой“ и „сколько намолотил пудов“.
Дело в том, что переселенцы не хотели верить мне, что я — сотрудник газеты, и на все мои заверения только лукаво улыбались себе в усы. „Говори, мол, сколько хочешь, а нас не надуешь“. Они ждали получить пособие от правительства, жаловались мне на задержку, просили выхлопотать прибавку и старались изо всех сил казаться беднее».
В один из первых же дней Карабанов осмотрел несколько хуторов и, в частности, одного богатого садовника, привезшего с собой около 4 тыс. руб. Во время обследования, он отсутствовал, и эту информацию автору сообщила его жена. На следующий день, «он почтительно подошел ко мне и стал выражать сожаление, что накануне его не было дома, что мне дали там неверные сведения.
Я уже хотел было вынуть свежую карточку, чтобы вновь занести правильные данные. Но в дальнейшем оказалось, что он боялся того, что дома указали на знание им садоводства. „Какой же я садовник? Я не учился нигде. Все это жинка выдумала“, — плакался он.
