А изменить это сочетание неустойчивости землепользования с принудительным севооборотом один человек был не в силах: «всякое нововведение, всякое изменение рутинных форм и приемов хозяйства всегда встречает энергический отпор[122] со стороны большинства, перед которым невольно замолкает робкий голос инициаторов всякого рода нововведений»198.
Неудивительно поэтому ослабление крестьянских хозяйств в губерниях с высокой интенсивностью земельных переделов.
Что же касается недоимок, то поскольку податное дело всецело стало компетенцией крестьянского самоуправления, нам сначала надо поближе познакомиться с созданным в 1861 г. общинным режимом.
Как говорилось, в большинстве жизненно важных для крестьян вопросов община заняла место помещика, заместив его в делах хозяйственных, бытовых и даже государственных и получив почти все его права, — от распоряжения землей и налогами до порки односельчан и ссылки их в Сибирь.
Реформа строилась на идее полной автономии внутренней жизни общины от внешней среды. Начальство требовало от нее уплаты податей, соблюдения правопорядка и др., но как она этого добивалась было ее делом.
Тем самым реформаторы как бы объявили, что, по их мнению, крестьяне, прожившие 200 лет в крепостном праве, готовы к самостоятельной и полноценной — без опеки помещиков — гражданской жизни. Все это было в духе знакомых нам построений о якобы не потревоженной веками тяжелейшей русской истории душе народа, которую спасла община.
Важнейший момент — писаный закон был исключен из крестьянской жизни. Все решения сельский сход принимал на основании обычая, который якобы существовал в каждом селении.
При этом крестьяне, как предполагалось, будут жить в соответствии с идеалами соборности, общинного братства и единства. Это не было полной утопией — немало общин более или менее соответствовало этим ожиданиям. В то же время неудивительно, что во многих других случаях новая система обернулась беспощадной противоположностью искомой реформаторами идее справедливости и общего процветания.
Это было неизбежным следствием несовместимости принципов, на которых строилась реформа.
Если попытаться рассматривать Положения 19 февраля 1861 г. как литературное произведение, то легко увидеть, что с точки зрения логики повествования уровень его невысок. Оно полно явных противоречий и носит все следы спешки. Сейчас бы сказали, что автора явно поджимал дедлайн. В сущности, так оно и было.
Крестьяне освобождены от власти помещиков и получили некоторые гражданские права, однако на деле оказались в зависимости от общины, поскольку именно она давала санкцию на их реализацию.
С одной стороны, реформа создает практически независимое крестьянское самоуправление, то есть реформаторы считают крестьян достаточно «взрослыми» для того, чтобы, условно говоря, самостоятельно открывать Америку новой жизни.
А с другой, они трактуют их в духе Текутьева, т. е. как кандидатов на сдачу в рекруты, если не в острог, потому что обставляют дарованную свободу рядом жестких ограничений и вводят совершенно крепостнические по духу средства взыскания податей.
С одной стороны, Положение утверждает за крестьянами семейное право, но с другой, разрешение на семейные разделы дает община.
Крестьянам объявлена свобода передвижения, они могут теперь идти в город, учиться и др., но только с согласия общества.
Им дарована личная свобода, нет больше ни барщины, ни оброка — а между тем пахать, сеять, убирать хлеб можно только по указаниям и с разрешения схода.
Крестьянин выкупает у государства полученный им надел, однако выкупаемой землей распоряжается община, а сама земля считается не его собственностью, а «общественной»; (легко представить, во что превратился бы, например, выкупаемый на таких условиях таксистами таксопарк).
Уплата податей и повинностей обеспечивается круговой порукой всех членов общины.
Наконец, крестьянин 9 лет не может отказаться от надела (да и потом сделать это было очень непросто) — то есть пользование выкупаемой им землей с самого начала было не правом свободного человека, а повинностью, тяглом.
Таким образом, торжественная ликвидация крепостного права до некоторой степени оказывается фикцией.
А если добавить к этому право общины пороть своих членов и даже отправлять их в Сибирь, то возникает не весьма лестная, но убедительная аналогия с крепостничеством, пусть и облегченным.
Конечно, с сравнении с тем положением, которое рисуют приведенные выше вопросы Секретному комитету в 1857 г., прогресс налицо. И тем не менее все это очень далеко от того, что во всей остальной Европе вкладывалось в понятие «освобождение крестьян».
