П. А. Слепцов, один из земских начальников Саратовской губернии сообщал, что если изредка в старосты попадет «порядочный, нравственный, трезвый, хозяйственный и добросовестный» человек, то это «почти неизбежно» приводит к двум результатам в зависимости от того, попал ли он на службу против своего желания, или же сам хотел этого.
В первом случае он за «год-два становится неузнаваемым и особенно, если не обладает сильным характером, превращается под влиянием всяких соблазнов деревенской службы из трезвого, способного и добросовестного крестьянина в пьяницу и сумасбродного — под влиянием власти — дебошира».
Во втором, если он выполняет свои обязанности «добросовестно и честно, не поддаваясь тем бесчисленным, на каждом шагу встречающимся соблазнам, устоять пред которыми может лишь сильный характер, то при первом удобном случае… его неминуемо поджигают и нередко разоряют», что Слепцов и подтверждает многочисленными конкретными примерами215.
Конечно, как всегда и везде в подобных случаях, все было индивидуально — подобно уровню дедовщины в Советской армии. Источники говорят и о достойных людях, выбиравшихся в старосты, однако не они, увы, определяли жизнь пореформенной деревни.
Итак, мы можем уверенно говорить, что во многих общинах два основных элемента системы крестьянского самоуправления — сельский сход и должностные лица — работали скверно, не будучи в состоянии эффективно выполнять обязанности, возложенные на них законом.
Именно поэтому, как говорилось выше, вновь созданный реформой формат уравнительно-передельной общины сыграл очень важную и весьма деструктивную роль в развитии русской деревни после 1861 г.
Впрочем, фактически крестьянское самоуправление было новым лишь по дате создания — 19 февраля 1861 г. По сути же оно заново смоделировало ситуацию, исчерпывающе обрисованную ревизией 1836–1840 гг., — с аналогичными последствиями. Бывшие помещичьи крестьяне окунулись в нее после крепостничества, а бывшие государственные — как бы вернулись в докиселевские времена.
Теперь обратимся к тезису негативистов о том, что рост недоимок является объективным показателем падения уровня жизни крестьян.
Я весьма подробно разобрал эту проблему в книге «20 лет до Великой войны»216, и сейчас постараюсь быть кратким.
На деле недоимки не являются показателем бедности крестьянства, равно как исправные платежи и отсутствие долгов не доказывают их зажиточности217.
Хотя, разумеется, были люди, которым действительно было трудно платить, но это никак не относится ко всей массе задолженной деревни.
Проблема глубже и сложнее.
Начнем с того, что условно можно назвать податной психологией.
В основе негативистского подхода лежит мысль о том, что каждый нормальный (рациональный) человек всегда платит налоги, а если он этого не делает, значит, у него нет денег. Поэтому рост долгов говорит о бедности населения.
Логика уязвимая.
Едва ли налоговые органы и сегодня рассчитывают, что люди просыпаются утром с мечтой к вечеру заплатить по счетам за ЖКХ. Тем менее подобные надежды оправданны в отношении пореформенного крестьянства с его многовековым тяжелым «налоговым» опытом.
И, кстати, из чего следует, что бывшие крепостные крестьяне в «податном отношении» были рациональными людьми? Что они смотрели на платежи в том же ракурсе, что и интеллигенты, горевавшие об их судьбе, но не принадлежавшие к податным сословиям?
Крестьяне не одно столетие имели дело с казной, и наивно думать, что за это время они не научились «применяться к условиям местности», не изобрели никаких защитных механизмов, хоть как-то смягчавших тяжесть податных притязаний государства, которое поколениями только драло с них шкуру и слишком мало давало взамен.
Понятно, что в пореформенную эпоху они принесли все старые навыки и стереотипы восприятия налоговой проблемы. Во всяком случае, о том, что правительство регулярно прощало недоимки, они не забывали.
Кроме того, податная дисциплина везде была разной. В одних селениях крестьяне были приучены платить[127], а в других относились к этому спустя рукава.
Фактическое объяснение проблемы крестьянской задолженности с привычной негативистской трактовкой общего имеет не больше, чем дьяк Крякутный с историей российского воздухоплавания.
Статистика недоимок показывает поразительные перепады суммы долгов как по волостям одного уезда, так и по отдельным общинам одной и той же волости, которые априори живут в одинаковых условиях. Рядом с безнедоимочными селениями находятся такие, где недоимки равны 5–6 годовым окладам, и разгадку этого феномена не стоит искать в экономической сфере.
