Однако, пишет Куломзин, здесь «неодолимым препятствием» была позиция Дурново, «в глазах которого переселение являлось актом бесцельного шатания крестьян» опасным для интересов помещиков, так как могло снизить арендные цены на землю. А их поддержание на максимально высоком уровне министр считал одной из главных задач МВД.
Стоило лишь коснуться этих вопросов, Дурново всегда отвечал, что переселенческий закон 1889 г. достаточно определенно нормирует движение за Урал. Если дать переселенцам больше льгот, то начнется массовое выселение, «с которым невозможно будет сладить»274.
К тому же круг компетенции КСЖД ограничен Сибирью, и он должен думать об устройстве переселенцев на местах, а заботы об их отъезде с родины всецело лежат на МВД, и КСЖД не подобает вторгаться в район его деятельности.
Что касается такого шедевра российской бюрократической мысли, как переселенческий закон 13 июля 1889 г., то напомню, что он образовывал как бы парную скульптуру с изданным днем раньше «Положением об установлениях, заведывающих крестьянскими делами», вводившим, в частности, земских начальников. И, конечно, был таким же образчиком неокрепостничества.
Согласно 1-й статье, крестьяне могли переселяться только с предварительного разрешения двух министров (!) — внутренних дел и государственных имуществ. Разрешение выдавалось при соблюдении двух условий. Во-первых, если министры признают «причины, вызвавшие ходатайство о переселении», уважительными, а во-вторых, если в наличии будут свободные участки казенной земли. Переселенцев, не получивших разрешения, администрация возвращала в места приписки275.
Что и говорить, интересное было представление у творцов закона, а также всех, кто его принимал, о функциональных обязанностях министров Российской империи, о распределении их служебного времени и т. д. Неважно, что на деле согласие давал вице-директор соответствующего департамента[134].
Во что это выливалось на практике?
Понятно, что переписка между министрами не была делом одного дня или одного месяца. Между тем нередко переселенцы, решившие покинуть родное село, не дожидались ее результата, трогались в путь и оказывались самовольцами. Если их ловили в пределах Европейской России, то насильно возвращали домой, но, перейдя за Урал, они устраивались наравне с теми, кто получил разрешение.
Они ехали до Волги по железной дороге, затем по Каме плыли до Перми, оттуда по железной дороге до Тюмени, далее по Иртышу и Оби до Омска или Томска. Другие группы от Тюмени двигались сухим путем на Ялуторовск, Ишим и Тюкалинск в Акмолинскую область или от Оренбурга в ту же область.
Когда железная дорога дошла до Челябинска, открылся новый сухопутный путь внутри Сибири на Курган и Петропавловск.
Куломзин отмечает: «Средства передвижения были самые примитивные: по Волге, вверх по Каме и по системе западносибирских рек переселенцы следовали за пароходами в палубных баржах, в которых они располагались под прикрытием палуб в трущобных трюмах без воздуха и воды.
Для переезда по сухому пути они покупали телегу и лошадь в месте схода с железной дороги или баржи, а иногда муж с женой сотни верст везли своих детей на тачке. Часто переселенцы следовали с родины вплоть до Сибири пешком, при своих возах. При таких способах передвижения до 10 % переселяющихся погибало в пути, другие пребывали в места водворения истощенные болезнями и долго не могли поправиться»276.
Незадолго до открытия Сибирского комитета по ходатайству и инициативе Тобольского губернатора Богдановича бывший Комитет для помощи пострадавшим от голода 1891 г. построил на оставшиеся неизрасходованными средства вместительные бараки и больницы в Тюмени, где переселенцы несколько недель дожидались открытия навигации, а те, кто запоздал осенью иногда проводили и зиму, «легкие бараки» в Ялуторовске, Ишиме, Тюкалинске и ряде других пунктов.
Теперь, когда было понятно, как будут попадать переселенцы в Сибирь, нужно было обеспечить соответствующую инфраструктуру по путям их следования. Все это были задачи совершенно новые для бюрократии.
При этом МВД, продолжает Куломзин, тормозило все, что могло, поскольку в основе его взглядов на переселение «лежали оставшиеся от крепостного права понятия о крестьянах как о привязанных к своей земле обязательных пахарях, которые не должны иметь каких-либо идеалов вне узкой сферы своего нищенского домашнего быта, а тут еще боготворение общины, из которой никто не должен сметь выходить». И Куломзин вновь подчеркивает убежденность МВД в том, что облегчение переселения на Восток приведет к тому, что «туда уйдут все арендаторы помещичьих земель, и цены на землю упадут».
Кроме того, МВД считало разрешать переселение можно только богатым крестьянам. КСЖД пришлось выдержать «упорную борьбу» с товарищем (заместителем) Дурново Стишинским, который требовал ассигнований именно для таких переселенцев.
