Эти ученые считали, что в современных условиях государство обязано было защищать аграрный сектор от угрозы финансового капитала, и, в частности, поддерживать крестьянство «как оплот существующего строя против руководимого социалистами пролетариата, а также как самую здоровую часть населения, ценную с военной точки зрения»287.
В России государственный социализм имел свою понятную специфику.
Прежде всего поле деятельности для государства здесь было несравненно более обширным, чем на Западе, особенно с учетом громадного государственного хозяйства, которого в таких размерах там не было. Как не было и 80–90-100 миллионов крестьянского населения, которое и стало главным объектом приложения усилий Власти.
Пролетариат количественно был еще невелик, множеством интеллектуалов он и за пролетариат не считался, поскольку в его составе преобладали крестьяне. Более того, народники долго отрицали само наличие пролетариата в России.
Ключевым для понимания политики государственного социализма в России является, по моему мнению, глубокое внутреннее родство, фактическое уравнение крепостничества и западноевропейского социализма, о котором писал Гакстгаузен, Ю. Ф. Самарин и другие. Напомню мысль Самарина о том, что «мы» как крепостники и социалисты «стоим на одной доске», потому что ратуем за подневольный, «искусственно организованный» труд.
Для того, чтобы в правовом государстве ввести социалистические меры, связанные с ограничениями прав личности, требуется революция, на худой конец чрезвычайное положение. Во всяком случае, совершенно иная сила власти, чем была в Европе[136].
А у нас власть веками стояла на урезании этих прав (дворянство в сравнении с крестьянами было свободно, но полноты гражданских прав не имело) и вообще не очень привыкла стесняться.
Поэтому западные призывы к усилению государственного вмешательства в экономику и социальную сферу находили в России совсем иной отклик и обретали куда больший масштаб. Таким образом, изменение терминологии позволяло правительству считать привычные патерналистско-крепостнические практики социалистическими и быть, что называется, в тренде.
То есть — с учетом особенностей нашей истории — чувствовать себя, условно говоря, Большим Добрым Барином.
В России поклонники государственного социализма были и среди экономистов, и среди чиновников.
Патерналистские тенденции правительства были поддержаны левой частью общества. Идеи катедер-социалистов, перенесенные на русскую почву народнической профессурой (А. И. Чупровым, Н. А. Карышевым, А. С. Посниковым и др.), прекрасно вписались, с одной стороны, в антикапиталистические настроения русского общества, а с другой, в вынесенные из крепостной эпохи традиционные подходы правительства, декорируя при этом неокрепостничество в пристойные по тому времени одежды.
Разумеется, нелепо искать буквального соответствия между экономической политикой Александра III и доктриной катедер-социализма.
Однако нельзя не увидеть и безусловного сходства. Хорошо известно мнение Витте о «глубоко сердечно» отношении Александра III к бедам и нуждам крестьян и «русских слабых людей вообще», о том, что он старался быть «покровителем-печальником русского народа, защитником русского народа, защитником слабых».
Как известно, «забота о слабых» — один из постоянных аргументов в пользу сохранения и поддержания общинного режима. Дело даже не в болезненной реакции общественности на слова Столыпина о ставке на сильных, а в том, что все, буквально все, что делалось в патерналистском ключе трактовалось обществом как защита слабых, как забота о слабых.
Мы помним об изменении налоговой стратегии правительства, о снижении податной нагрузки на крестьян.
С 1893 гг. государство, как говорилось, начинает методично списывать с крестьянства многомиллионные продовольственные долги («Царский паек»), проводит в рамках продовольственной помощи комплекс мероприятий, которые должны помочь деревне.
В совокупности эти меры значительной частью истеблишмента и общества трактовались как государственный социализм а ля Бисмарк — с учетом российской специфики.
И аграрные контрреформы, которые во многом были запоздалой попыткой властей отреагировать на давно начавшийся распад крестьянского самоуправления, и законотворчество Сената недвусмысленно усилили официальный патернализм.
Однако подавалось это, с одной стороны, как возвращение к традиционным «духовным скрепам» и пр., а с другой, имело куда более современную идейную упаковку, поскольку эти меры также проводились в контексте «заботы о слабых», которые самостоятельно не могут устоять в борьбе с опасностями окружающего мира — кулаками, ростовщиками и пр. Община в таком контексте становится своего рода богадельней, в которой крестьяне, по крайней мере, имеют какую-то гарантию выживания.
Напомню брошенное С. Ю. Витте замечание о том, что «после проклятого 1 марта реакция окончательно взяла верх» и «община сделалась излюбленным объектом Министерства внутренних дел по полицейским соображениям, прикрываемым литературою славянофилов и социалистов»288.
