И у автора возникают естественные вопросы: «Отчего село Солдатское до сих пор, с самого основания, не подумало завести хоть какую-нибудь школу, хотя (бы) в виду воинской повинности, а в Сибирь ссылать своих сыновей выучилось? Отчего народ села Солдатского неряшлив, распущен, нагл, жаден и глупо-форсист? Отчего именно в селе, где есть все условия для мирского довольства и для известной порядочности ежедневного обихода, — такое неряшливое разгильдяйство, общественная бессвязица и бестолковщина: куча нищих, есть воры, куча мирских грабителей?»300.
Ответ мы узнаем чуть позже.
Недоумение вызывает и положение разладинца: «Земля у него есть, и родит она хорошо, налога он почти не платит, а посмотрите на разладинско-го мужика: изба гнилая, солома гнилая, сам мужик вял, туп и понятием не тверд — все поддакивает, а оказывается, и не понимает, о чем речь; постоянно жалуется на баб — бабы, вишь, ему досаждают; жену бьет, а сам трус первой руки; „пужлив“ перед барином, перед… А взявшись за дело, только клянчит, удивляется, как это все трудно, и беспрестанно ропщет на цену. Словом, разладинский мужик — мужик „брюзга“… Бабы, которых разладинские мужики бранят, немного лучше, потому что большею частью берутся из чужих, работящих деревень; но и те скоро раскисают с этими брюзжащими мужиками».
Бестолковое «брюзжание» характерно для них и в мирских делах. Кабак сперва сдадут одному, потом другому, с обоими продешевят, а потом до них дойдет, что лучше было бы нормальную цену взять с одного. Или взяли и отдали практически задаром (за 10 руб. в год) на речке место под мельницу. Мельник, понятно, перегородил речку плотиной и залил грязью прекрасный родник, откуда деревня всегда брала воду. «„И какой дурак это выдумал?“ — сердятся они друг на друга, старые на молодых, молодые на старых, и пьют гнилую воду»301.
«Как ни покажется странным, а лучше всех живет и умней всех крестьянин деревни Барской. Он есть истинный современный крестьянин, несущий всю массу крестьянской тяготы без всякого — послабления испокон веку. Он платит большие подати и бьется круглый год исключительно над земледельческой работой, и покрывает подати, да мало того: живет несравненно аккуратней, чище и разладинских и солдатских.
В Барском не редкость встретить умницу, человека твердого, железного характера, изучившего до тонкости свои отношения к людям, с которыми ему приходится делать дело. А делает он и берется делать дела только такие, какие доподлинно знает. Предлагали им возить навоз в селитряные бурты и деньги давали хорошие — не поехали и угощением не соблазнились, отказались, „потому дело это не наше!“
До последнего времени они не заводили кабака: находились между ними люди, которые умели оберегать мир от этой беды. Разделов семейных у них мало, так как в этом — бессилье, а им нужна сила для работы; работа у них на первом плане и действительно кипит в руках.
Работают все отлично. Мальчик плачет: „тятька,
Итак, крестьяне, которые знали настоящее крепостное право и больше других претерпели на своем веку, получившие плохую землю, обремененные податями, вопреки всем здравым смыслам на свете «оказываются порядочнее, положительно умнее, даровитее, зажиточнее и честнее» тех крестьян, у которых есть все внешние условия для того, чтобы их личная домашняя жизнь была «лучше, достаточней, вольней», но которые, кроме кабака, ничего не выдумали, а живут при этом «бедно, пьяно, фальшиво, они равнодушны к ближнему, к миру, к самим себе и к своим семьям».
И, завершает анамнез автор, деревня, преуспевающая с материальной точки зрения, «как бы лишена даровитых людей. Есть мироеды и мироопивалы, а умного, характерного мужика нет; взамен того имеется обилие фальшивых мужичонков, которые за рубль продадут отца родного, наобещают с три короба, а ничего не сделают, недорого возьмут соврать и надуть»303.
Описанную коллизию Успенский комментирует с помощью удивительно емкого и точного образа, характеризующего ту ментальную пропасть, которая всегда отделяет от реалий деревенской жизни людей, строящих свои соображения о благосостоянии деревни на рациональных как будто аргументах (площадь наделов, размеры платежей и т. д.).
Попытки оценивать эту жизнь, исходя из привычного городского опыта, из стандартов рациональной жизни он называет «обыкновенной таблицей умножения». Она — синоним безусловной, безоговорочной точности. Кто будет спорить с тем, что трижды три — девять?
Понятно, что, согласно этой таблице, солдатские должны преуспевать, а барские — прозябать.
