Однако деревня, пишет автор, ежедневно предъявляет горожанину (т. е. ему самому!) факты, которые ломают логику, сформированную городской жизнью.
Казалось бы, «два, умноженное на два, разве может дать в результате что-нибудь кроме четырех?
Ежедневный деревенский опыт доказывает вам, что не только может, но постоянно, аккуратно изо дня в день дает — не четыре, даже не стеариновую свечку, а бог знает что, дает нечто такое, чего нет возможности ни понять, ни объяснить, к объяснению чего нет ни дороги, ни пути, ни самомалейшей нити»304.
Ну не могут, исходя из привычных логических, рациональных критериев, Солдатское и Разладино жить хуже Барского, не могут, потому что не должны! Потому что этого не может быть никогда.
И те, и другие, и третьи — крестьяне, живущие рядом в абсолютно одинаковых природно-климатических условиях — на самарском черноземе, и неужели не работают те условия, которые, как мы знаем со школы, определяют жизнь дореволюционной деревни? Ведь — с внешней стороны — одни преуспевают, другие живут поскромнее, но в любом варианте куда легче, чем третьи, у которых земли меньше, а податей больше.
Однако именно эти третьи живут достойно со всех точек зрения.
Этот феномен писатель именует «деревенской таблицей умножения» и просит читателей вообразить положение человека, который сто раз в день пытается умножать два на два, сто раз в день надеется получить четыре, и сто раз в день убеждается, что расчеты его в корне неверны, поскольку получаются «стеариновые свечи и сапоги всмятку», т. е. безалаберно-пьяная жизнь Солдатского и «брюзжащее» прозябание Разладина.
Успенский с тонким юмором описывает, как мучительно он пытался примирить собственные критерии оценки мироздания с тем, что видел в деревне, пока, наконец, не пришел к «азбучным» выводам, а именно: «деревня действительно не знает вашей таблицы умножения и умножает по-своему потому-то и потому-то, вследствие чего и получаются сапоги всмятку»305.
Пытаясь разгадать смысл этой «непонятной тайны непонятной деревенской таблицы умножения», Успенский приходит к выводу, что главной причиной безусловного человеческого и нравственного лидерства жителей Барского является их работа на крепостной барщине, приучившая их к систематическому труду, ответственности и т. д. Вывод небесспорный, однако, в нем безусловно есть по меньшей мере часть правды.
Как же нам в начале XXI в. оценивать рассказ Успенского?
Понятно, что Глеб Иванович не бесстрастен, ибо возмущен.
Понятно также, что в описании главных моментов он объективен.
Можно соглашаться или отвергать его вывод о барщине как главном объясняющем факторе. И вместе с тем мнение Успенского дорогого стоит, хотя в сельской России того времени найдутся и обратные примеры.
Изображенная автором картина, во-первых, демонстрирует значительное — в реальности бесконечное — разнообразие деревенской жизни в пореформенной России, которое игнорируется традиционной историографией, стремящейся все максимально усреднить и упростить.
Во-вторых, его очерк — весьма убедительное литературное подтверждение данных источников о том, что внешние условия жизни крестьян отнюдь не всегда являются главным фактором их благосостояния. Пока ограничимся этим.
Информацию Успенского дополняет описание еще трех самарских деревень, сделанное Н. Г. Гариным-Михайловским, — купленной им Князевки (Юматовки), Садков и Успенки (подробнее см. ниже).
В первой из них крестьяне вышли на дарственный надел. Показательна причина, по которой они это сделали. В деревню вернулся отставной солдат, брат одного из крестьян, и сообщил, что от царя пришла золотая грамота, в которой сказано, что тех, кто пойдет на полный надел снова вернут в крепостное право. Крестьяне поверили, «присягнули промеж себя: друг дружку не выдавать» и целовали образ.
Никакие уговоры и убеждения помещика и властей не помогли, однако ликовать, «что они так ловко отвертелись от полного надела» крестьянам пришлось недолго. В этом районе цены на землю резко пошли вверх — с 3 до 5, а потом и до 7–8 рублей с десятины за посев одного хлеба. При этом земля стала родить вдвое хуже306.
Словом, в момент покупки Гариным-Михайловским имения, их положение было далеко не блестящим, хотя они переписались в мещане, чтобы уменьшить платежи. Соответственно, стандартной общины у них не было, однако в селении верховодили 5–6 богатеев.
Деревня вынуждена была задорого снимать землю для посева и выгон для скота, которого из-за отсутствия нормального пастбища у нее и так было меньше, чем нужно. Приезд нового помещика был для крестьян, не считая кулаков, манной небесной, но об этом ниже.
Садковцы вышли на полный надел. С точки зрения материальной они жили куда лучше крестьян Гарина, хотя имели худшие поля. «Общий тон деревни поражал своею порядочностью, сплочённостью и единством действий. Они сами сознавали своё преимущество перед другими деревнями.
