Я шел теперь в двух шагах, и слышал их уже без прерываний на ветер и скрип шин.
Широкая Ирина, свернула в сторону, к яркой витрине.
Я решил, что совсем не к лицу мне идти в непосредственной близости с ними и ускорился, поймав на себе взгляд этой, средней. Я глядел прямо перед собой, однако взгляд ее обжег меня и я подумал, что видимо чересчур пристально разглядывал ее на светофоре.
Быстрым шагом я прошел мимо длинной пятиэтажки с вываленными на тротуар лестницами учреждений. Тут была аптека, мясная лавка, парикмахерская, потом какая-то миграционная служба. На Дружной было менее людно, чем на Достоевского, однако и здесь сновали люди, из-под ботинок и сапогов разлеталась мокрая грязь.
Сразу за пятиэтажкой открывался пустырь со стоянкой, за которым я разглядел высокое кремовое здание общежития. Шагая к нему, я различал подробности, которыми успел поделился с читателем выше. Единственным, пожалуй, дополнением, отмечу я задний двор, огороженный глухим металлическим забором, высотой метра два, местами помятым, крашенным. За ним высились какие-то одноэтажные постройки. Следы шин и кривая надпись: "Выезд не загораживать" указывали, что ворота открываются довольно часто. С торца здания выдавалось уютное ухоженное крылечко с красивыми фигурными перилами и блестящей крышей. Я прочитал вывеску "Парикмахерская". Справа от крыльца взвивался под крышу ряд черных металлических балконов с пожарными лестницами.
Топая мимо полуголого осеннего газона с низким декоративным ограждением, я задумался о том, что совсем не просто будет мне объяснить причину своего визита на ночь глядя к студентке. Сначала вахтеру, который очевидно присутствовал в общежитии, судя по доступным телефонным номерам, а потом и самой Маше. Если вообще она у себя.
Я обошел угол здания и вышел к общежитскому подъезду, приподнятому на обширном крыльце с разбегающимися во все стороны ступенями. Крыльцо в вечернюю пору было хорошо освещено. На стене висела старая, облупленная доска объявлений. Над узким подъездным козырьком поднималась в небо вереница старых балконов.
По разные стороны крыльца стояли две группы молодых людей. Первая группа, состояла из пятерых не по сезону одетых юношей. На них были обвислые майки, футболки, спортивные штаны, стоптанные тапки и кроссовки на босу ногу. Они курили, шумели, смеялись, встряхивали плечами и предплечьями, отчего предположил я в них завсегдатаев подвального спортзала, местных жильцов, которые по молодецкой лихости вышли на улицу. Вторая, малочисленная группа представляла собой двух сутулых парней, одетых в темные меховые куртки и шерстяные шапки, расположившихся в стороне, кутающихся в клубы сигаретного дыма.
Я поднялся на крыльцо между пустыми белыми клумбами. Особенного внимания к своей персоне я не привлекал, время было вечернее, как раз такое, когда жильцы возвращались по домам. Входя в подъезд с тяжелыми металлическими дверями, я заметил на себе долгий недобрый взгляд тепло одетой парочки с крыльца.
Я был уже в коротком темном предбаннике, когда меня окликнули:
— Здрасьте!
Я обернулся и увидел, как те двое нагоняют меня.
— Вы ведь университетский преподаватель? — по-особенному растягивая слова, спросил долговязый парень, в шерстяной кепке с длинным козырьком и опущенными ушами.
— Да, здравствуйте, — согласно ответил я, внутренне напрягшись.
Не особенно способствовала атмосфера к радушным приветствиям.
— Я вас видел в седьмом "доме", — объяснил он, пытаясь, по-видимому, как-то растопить отчаянное недоверие, написанное на моем лице. — Я тоже с университета. С факультета "Проектирования двигателей".
Покоробило меня это его "с университета". Как будто "с района" прозвучало, по-хулигански.
— У нас к вам просьба, — с подобием извиняющейся улыбки, продолжал долговязый. — Нам в общежитие надо к другу, а вахтерша взъелась, не пускает. Гайки закрутили.
Вообще говоря, у меня самого не было уверенности, что пропустят меня в общежитие. Однако от этой просьбы веяло лапшой настолько, что не рассматривалось мною даже возможности помочь.
— А почему друг ваш сам не выйдет и не встретит вас? — спросил я холодно, по-преподавательски.
Глаза его забегали.
— Ну это не совсем друг, это подруга моя.
— Ну так и что же? Почему не выйдет? — не отступался я.
— Подставлять девчонку неохота, — ответил он с заговорщицкой ухмылкой, приглашая меня видимо посочувствовать им, здоровенным лбам, желающим пробраться в общежитие против правил.
— Простите, но помочь вам я не смогу, — ответил я.
— Да ладно, жалко тебе что ли? — долговязый угрожающе придвинулся ко мне и даже навис.
Неделя эта била все рекорды по количеству чрезвычайных происшествий на единицу моего времени. Сначала Маша у третьего здания, потом Иннокентий Валерьевич в "Чайке", а теперь еще и эти.
— Тормозни, это ж "препод"! — услышал я голос второго.
— Ну и что, "препод", по-человечески же попросил помочь!
Я разглядел второго, высунувшегося из-за плеча. Лицо его показалось мне знакомым. Как будто не очень давно имел я с этим вторым дело.
— Григорий Созонов! — сказал я громко.
