О нападении у третьего дома, собственно цели моего визита, Маша знала не сильно больше моего. Тот вечер промелькнул для нее стремительным калейдоскопом. Хулиганы насели, ударили, она закрыла лицо и присела. Когда отняла руки, я лежал в снегу на газоне, а рядом стоял немолодой, носатый и глазастый субъект, который громко стыдил всех и грозил пальцем. Потом, как в полусне, была милиция и возили ее на медицинское освидетельствование, где Филинов, капитан милиции, строго журил расспрашивающих ее врачей, повторяя, что все показания сняты, зафиксированы и пересмотру не подлежат. Закончилось все выдачей Маше на руки копии заявления и освобождения от учебы на две недели, ну и капитан Филинов лично доставил ее до подъезда, оставив свой номер телефона и дав слово, что никто ее больше не побеспокоит, а если только кто-то, пусть немедленно звонит.
Я тоже пообещал Маше полную поддержку и содействие в случае осложнений, которые неизменно объявляются, как только в дело вовлекаются родители и адвокаты. Помимо этого, я предложил помощь с курсовым проектом. Я высказал уверенность, что Маша наверняка бы уже защитилась, если бы не обстоятельства этой недели. Она отказалась, признавшись, что и вправду закончила работу за неделю заточения.
Завершали мы вечер за чаем из пакетиков, которые Маша принесла из своей комнаты вместе с пачкой печенья. Она была властелином практически целого этажа, поэтому разместились мы прямо за кухонными разделочными столами.
Мария смущалась своей повязки на щеке, сетуя на то, что там у нее синяк во всю щеку до виска. Я уверял, что уже совсем перестал замечать ее бандаж.
Дальше я несколько потерял счет времени. Рассказывал зачем-то об успехе в своих исследованиях, потом повторил историю о "неожиданном" визите министерской комиссии и о том, что предстоит нам выстроить свою "потемкинскую деревню", хотя в целом вовсе и не потемкинскую, а настоящую, и есть у меня что показать, да только некому, не поймут меня ни черта эти люди с толстыми щеками в дорогих костюмах. Говорил уже совсем не как со студенткой, а как с вполне себе ровесником, казалась Маша мне взрослым самостоятельным и еще каким-то собеседником, не обращая внимания на халат и бандаж, и антураж общежитской кухни. Не было у меня ощущения, что отягощаю я девушку своими разглагольствованиями, слушала она меня с интересом, хозяйничала по своим делам, чаевничала со мной и рассказывала свои забавные истории об общежитии и студсовете.
В какой-то момент услышал я все-таки извиняющийся и отрезвляющий ее вопрос:
— Борис Петрович, по-моему, мы засиделись.
Я вскочил со стула, снова превратившись в того смущенного преподавателя, который никак не мог сформулировать цель прихода. Извинившись за свою излишнюю дерзость что ли, я поспешно надел на себя пальто, промахнувшись поначалу мимо рукава. Я поблагодарил Машу за гостеприимство, извинился еще раз, что нелепейше потерял счет времени, нагородил пожеланий, чтобы скорее заживали синяки и ссадины, про скорейшее ожидание увидеть ее на занятиях и совсем уже было попрощался, когда вдруг Мария остановила меня на выходе из кухни вопросом. Она стояла на коленях на табуретке, оперевшись локтями о стол и подперев кулаками подбородок под перевязью.
— А вы… женаты?
Я замер в дверях. Это был вопрос, ортогональный всей нашей предыдущей дискуссии, но в тот момент он вовсе не показался мне бестактным. Он был прямой и честный, я не почувствовал в нем лукавства. Выражаясь образно, я сказал бы, что вопрос этот немедленно пробил брешь в границах отношений "преподаватель-студент", которые были у нас с Машей ровно до сего момента.
— Нет, — ответил я.
— Хорошо. Спокойной ночи, — сказала она и улыбнулась.
Признаться, изначально задумал я составить только три автобиографических главы. Содержание первых двух, с которыми уже познакомился читатель, было ровно таким как теперь, а вот в последнюю, третью, планировал я втиснуть свою студенческую и научную жизнь. Но как только приступил я к ней, немедленно сделалась очевидной неосуществимость моего замысла. Студенческая жизнь, которая должна была принести в мое взросление упорядоченность и спокойствие, оказалась вовсе не положительной и предсказуемой. Были в ней заторы и тупики, падения и потери почвы под ногами. Опыт этот, хотя и менее глубокие рытвины оставлял в моей душе, чем детские переживания, заслуживает не меньшего уважения. Да и повлиял он на последующую мою научную и личную жизнь не меньше. Выношу я таким образом на суд изнуренного своего читателя два рассказа вместо одного, отказываясь жертвовать студенчеством в пользу становления меня преподавателем-ученым.
