Это выглядело, наверное, бегством, малодушием, но я ничего не мог с собой поделать. Словно бы объем поступающих на вход сложных многокритериальных задач превысил допустимую величину. Голова моя сделалась замороженным желе. Мысли, огромные медлительные пласты плыли, перестукивались в ней, но так были они безобразно скользки, неуклюжи, неухватисты, что умел я только перечислять их, одну за другой, не могучи выстроить по порядку, задать приоритеты, определиться с решением, проваливаясь все глубже в пустоту неопределенности.
Где-то сбоку, могучей неподвижной глыбой висел глухой каменный мешок, в котором говорил сам с собой умирающий фараон. Прочные нити связывали его, отравленного, с загадочными моими гостями: Никанор Никанорычем, Азаром и Лилианой. Я не отказывался от мысли разобраться, найти ускользающие ответы, упущенный урок, но каждое новое обстоятельство развертывало новую пугающую бездну и не было этому конца.
Другим массивным угловатым торосом наплывала на меня министерская комиссия. Я будто бы взялся, принялся за доклад, но эмоциональная ее составляющая, брезгливое отношение к потемкинским этим мероприятиям, да и глупая ссора с Геннадь Андреичем грызли меня, не отпускали.
Третьим исполином давила на меня мысль о Шагиной и нашей хрупкой призрачной связи. Как следовало мне поступить? Просто забыть, игнорировать, не делать следующих шагов? Остаться каменным безэмоциональным преподавателем, тем самым, недоступным, отрешенным, которым я был всегда, или же изменить себе, сделать навстречу неизвестности робкий шаг?…
Но это было не все. Острыми углами теснила меня нерешенная задача нейронной сети. Я не понимал пока ошибки, не понимал, где загвоздка в математической модели, но эта "неправильной высоты ступенька", свербила, колола, непрерывно напоминала о себе. После эйфории прошлой недели, нашего результата на кафедре Физики, она словно насмехалась над моим ощущением выдающегося достижения. Как глубоко засевшая заноза, она требовала полной концентрации, ювелирной, не смешанной ни с чем другим, с эмоциями, с переживаниями, со страхами. Такой, которой у меня сейчас не было.
И вот теперь Анатолий с Катей. Я не мог пока сформулировать своего неудобства, замешательства, но мысль о том, что ходили они в кино, встречались, мои отдельные, слабосвязанные друзья, неким размытым слепым пятном загородила все остальное. Я не хотел, совсем не мог сейчас думать об этом, разбираться, раскладывать по полочкам. Слишком много было другого, куда более срочного, однако же я возвращался и прокручивал в голове разговор с Анатолием, который сам же беззастенчиво прервал, до того, как сделать вывод и понять, ради чего был он начат.
Следующий день я почти не заметил. Обессиленный, я просто отдался течению, посещая одну учебную пару за другой. На переменах я отвлекал себя чтением, надеясь, что хотя бы в таком, фоновом режиме проблемы мои выстроятся в последовательность и смогу я понять, с какой стороны к ним подступиться. После приема курсовых я не стал задерживаться, ушел домой, как только закончились занятия.
На среду назначил я важное событие — повторное посещение исторической библиотеки третьего университетского здания. Интересовал меня египетский фараон Аменхотеп Эхнатон, задыхающийся в смраде и копоти, в каменной крипте дома смерти. Успел я запланировать поход еще в воскресенье, до того, как окончательно из-под ног моих ушла почва.
С Толей я не виделся с понедельника. Он закончил с расчетами во вторник вечером и оставил результаты у меня на столе в виде стопки бумаги. Перед тем как отправиться в третье здание, я прихватил их собой, поборовшись с тесным своим матерчатым портфелем, в который требовалось эти распечатки втиснуть. Как водится, в сумке я носил невероятное количество ненужных вещей. Встречались в ней древние незаполненные ведомости, ксерокопии каких-то записок и документов, старые, расчерканные результаты работы стенда и даже пара методических пособий для лабораторных работ. Еще, носил я с собой, конечно официальные документы: университетский пропуск, паспорт, читательский билет, пару их ксерокопий. На дне непременно болтались не пишущие ручки, карандаши, затянутый в чехол зонт и куча невесть кем и когда данных мне визитных карточек. Значительную территорию занимала книга, которую читал я в настоящее время. Пришлось мне несколько оптимизировать тесное пространство портфеля, чтобы уместить новые Толины распечатки.
Послеобеденную свою лекцию я закончил пораньше и явился в третье здание около половины третьего, к концу перемены. В фойе толпились студенты. На пропускном пункте я задержался, пока пожилой охранник-вахтер неторопливо перебирал листки расписания, чтобы найти для меня свободное помещение. Доступной оказалась одна из аудиторий первого этажа, как позже выяснилось, одна из тех удаленных комнат, где велись занятия у вечерников. Записавшись в разлинованной вручную тетради, я сдал удостоверение, получил взамен ключи с тяжелым алюминиевым брелоком с номером и отправился в библиотеку.
