Я провел еще минут двадцать, читая статьи о Моисее, но уже без должного сосредоточения. О спутниках его, красноречивом Аароне и поющей Мириам. Современные исторические и мифологические справочники мало что могли предложить мне, помимо общих слов о гипотезах, о связях с разными египетскими фараонами. По крайней мере, в отличие от Бильгамешу, здесь прослеживалась связь с реальными историческими лицами. Не говоря уже о монотеистической религии, которую Эхнатон насаждал в государстве с древними традициями политеизма. У меня не укладывалось в голове, что Эхнатон мог быть тем самым Моисеем. В моем видении фараон погиб в каменном мешке.
От размышлений меня отвлек звонкий цокот каблуков в коридоре. Цок-цок. Громко, гулко, как будто все другие коридорные звуки пропали и остался только этот пронизывающий стук, с отложенным эхом. Я поглядел на дверь. Цокот как будто приближался и я ожидал увидеть, как появится в двери барышня на каблуках. Звук оборвался так же резко, как возник. Он не постепенно затих, не смялся, как это обычно бывает, когда ровный шаг переходит в переминание, или скажем усаживание на скамейку, а полностью пропал. Я подождал несколько секунд. Тишина. Я вернулся к историческому справочнику. Следующей в моем списке значилась Нефертити. Итак, гипотезы о происхождении, Амарнский период, рожала только дочерей, монохромный снимок с точеным бюстом в высокой, цилиндрической, расширяющейся кверху короне. Бюст отличался от реальной внешности царицы, какой запомнил ее я.
Цок, цок, — громко раздалось в коридоре, у самой открытой двери моей аудитории. Почему я оставил дверь открытой? Да я и не думал о двери, когда шел сюда. Другим была занята моя голова. Студентка, что заглядывала недавно, тоже не закрыла дверь. Я не отрывал глаз от проема. И снова, как и прежде, звук пропал.
Подождав какое-то время, я выпростался из-за тесной длинной парты и вышел к двустворчатой крашенной двери, одна створка которой была пришпилена стальными засовами к порогу и верхней раме, а другая нараспашку отворена наружу. Выглянул в коридор. Он был пуст, только вдалеке, где туннель заканчивался ступеньками и перпендикулярным сочленением с поперечным коридором, видел я мелькающие фигуры людей. Я даже вышел из аудитории, чтобы как следует осмотреться. Один я был здесь, в удаленном крыле первого этажа, оживающего лишь к вечеру, когда приходили студенты-вечерники. Негде было спрятаться обладательнице звонких каблуков в узком проеме, среди запертых дверей.
Я вернулся в аудиторию и закрыл за собой дверь. Не успел я сделать и пары шагов назад, к книгам, как за спиной раздался глухой стук. Я обернулся, ожидая, что стучавший откроет дверь самостоятельно, она не была заперта. Дверь, однако, оставалась закрытой. Снова раздался сдавленный стук как будто дверь пинали снизу. Я вернулся и распахнул дверь. Передо мной стояла Лилиана. В ее руках был широкий поднос из выщербленной коричневой пластмассы, на котором дышали кипятком два прозрачных пластиковых стаканчика в гармошку со сморщенными пакетиками чая и растрепанными дольками лимона внутри. Со стаканов сиротливо свисали бумажные уголки чайных пакетиков на нитке. В дополнение к чаю на подносе лежала пара бумажных салфеток.
Лилиана выглядела сегодня иначе, хотя узнал я ее сразу. Тот же прямой взгляд больших серых глаз, правильные черты лица с полными губами и подчеркнутыми скулами. В отличие от предыдущей встречи, когда закутана она была в длинное пальто, сегодня она предстала совершенно в духе университетской преподавательской моды, если таковая была. На ней была светлого тона рубашка с открытым острым английским воротником, темный пиджак в чуть-заметную полоску и длинная темная юбка до колен. Встреть я ее в коридоре, не отличил бы от любой другой женщины-преподавателя. Только пышная каштановая копна волос и особенной красоты лицо, которое уже растянулось в белозубой улыбке, напоминали ту ее, у входа в общежитие.
На ногах Лилиана носила туфли-лодочки на высоком каблуке, словно предназначенные для производства того самого, цокающего, отвлекающего звука. Носком туфли она и стучала в дверь, так как руки были заняты подносом.
— Здравствуйте, Борис Петрович, — сказала она мелодично. — Я взяла на себя смелость угостить вас чаем, чтобы восстановить ваши пошатнувшиеся силы.
— Здрасьте.
Я отстранился на шаг, давая ей возможность войти, не интересуясь, каким образом оказалась она перед дверью спустя секунду после моего выглядывания в коридор. Когда она проплыла мимо, я прикрыл за Лилианой дверь.
Она по-свойски прошла к столу, на котором громоздились мои учебники, справочниками и тетрадь и поставила поднос. После чего взяла один из пластиковых стаканчиков за края, чтобы не обжечься, подула на кипяток и отхлебнула.
— Пейте, скорее пейте! Сегодня тот редкий случай, когда в местный буфет выбросили по-настоящему хороший чай, точно такой закупают для ректорского крыла.
