Составил я на день определенный план. На изучение литературы отводилось в нем часа два-три, после чего собирался я идти мириться с Геннадь Андреичем на кафедру физики.
В библиотеке я нагрузился порядочной стопкой книг: парой энциклопедических словарей, справочником и несколькими учебниками по истории древнего Египта; после чего выдвинулся с третьего этажа на первый, в удаленное крыло. Там, невостребованная в дневные часы, меня ожидала пустая комната с крашенными стенами, штукатуренными потолками и длинными рядами черных лакированных парт.
Пока я осторожно ступал, выглядывая из-за тяжелой стопки, по старым стертым ступеням, на меня снова накатили тяжелые мысли. Вовсе не об Эхнатоне, хотя именно ради исторического дознания явился я сюда, и не об удивительных моих знакомцах. Вдруг, два дня спустя, ко мне пришло понимание, почему так резко обрубил я разговор с Толей в понедельник, почему новость о походе в кино, вроде бы незначительная, так глубоко задела и расстроила меня.
Снова, снова это происходило со мной. Старые мои приятели, которых сам я свел вместе, становились куда большими друзьями между собой, чем со мной; я же отступал, отходил в сторону, скрывался, издали разглядывая этот распустившийся цветок отношений, к которому касательство я имел теперь лишь косвенное. Я спорил, аргументированно возражал сам себе. Ведь глупые же это чувства. Не владею я своими друзьями и знакомыми. Вполне они самостоятельные люди. Почему же задевает меня эта, казалось бы, мнимая несправедливость? Что такое возникает между ними, что не умею я нащупать и воспроизвести? Что дают они друг другу, чего не умею предложить я? Не подхожу я по-видимому к близким отношениям и ничего не изменили во мне взрослые годы.
И вот я уже за партой, отгородясь стопкой толстых томов от входной двери, смотрю как тонет за окном день и снег, и только паутина деревьев за стеклом дергается под дорожками воды, и нет у меня никакого желания ковыряться в литературе, что-то искать и отвечать на вопросы.
Полчаса не меньше сидел я, бесполезно таращась в окно. Удивительное иногда находит на меня состояние, что я вроде бы и имею пару неприятных мыслей, заполонивших тесный мой разум, однако же не думаю, не решаю никакую из них. Так, словно бы мыльное вязкое облако сковывает мыслительный процесс.
Из забытья меня вывела студентка, заглянувшая в мою аудиторию, в самом конце коридора первого этажа. Она искала свою группу, о чем звонко и громко спросила меня. Я вздрогнул, оторвал взгляд от стекла, и пришел в себя.
У меня было три часа времени, один из которых я уже потерял на любимую свою рефлексию.
Я вынул из портфеля одну из своих исписанных тетрадей и на последней странице выписал задачи в виде списка. Такая формализация-визуализация всегда помогала мне. Сначала — историческое исследование, я перечислил запомненные имена героев. Потом, если будет время, проблема нейронной сети. В последнюю очередь — Геннадь Андреич. Сегодня такой порядок. После этого я полез в справочники. Первым в моем перечне стоял Аменхотеп Четвертый.
Я нашел его сразу. Личностью Эхнатон оказался известной и даже, своего рода, одиозной. Исторические справочники раскрывали персону яркую, оставившую значительный след в истории Нового Царства Древнего Египта.
Я углубился в статью, глотая одну за другой колонки текста. Темная история восхождения на трон, сильная мать, первые ростки единобожия. Передо мной мелькали знакомые имена, которые немедленно сопоставлял я с той рассказанной, подсмотренной историей. Царица Тийа, Нефертити, Сменкхара. Я узнавал то, что видел.
Пребывал я в отвлеченной эйфории, пока не наткнулся на упоминание о Моисее. Том самом, ветхозаветном, с казнями и расступившимися водами. Вот уже читал я об "установлении прямых связей вплоть до отождествления" между сутулым худощавым Эхнатоном и библейским Моисеем. Я оторвался от чтения и задумался о первой встрече с Никанор Никанорычем, об одолженной его Библии. Одним из заложенных мест в книге был исход Моисея из Египта, это зафиксировалось у меня в памяти. Наверняка была закладка и на Вавилонском столпотворении. Выходило, что Никанор Никанорыч с товарищами показывали мне картины далекого прошлого? Или даже библейского прошлого. Словно разрозненные звенья стали собираться в единую цепь.
Я не мог пока судить насколько верны мои умозаключения. Библия с закладками исчезла вместе с Никанор Никанорычем, и нельзя было ручаться за то, каким будет следующий эпизод. Но я уже почти не сомневался, что он будет. И почему-то абсолютнейше уверился я, что знаю последнее звено в этой цепи — откровение Иоанна Богослова, "про тыщу лет" Никанор Никанорыча.
