Скосив глаза вниз, я увидел, что Рихард отвел в сторону руку с сухарем, чтобы не измазать меня вареньем. Но варенье все равно капало на мою полосатую робу. Меня это не волновало – я мог отстирать ее потом под краном. Дать слизать это варенье какому-нибудь голодающему я не мог: из-за своего привилегированного положения я жил в относительной сытости, и тот факт, что я не слизал его сам, могло озлобить моих товарищей.
Мы с Рихардом, обнявшись, молча стояли в ночной столовой. Он немного успокоился, но слезы еще текли. Главной заботой продолжала оставаться дверь – я не хотел, чтобы кто-нибудь увидел то, что не полагается. К счастью, никто не вошел.
Через несколько часов весь лагерь уже спал – кроме охранявших периметр часовых, нескольких человек в администрации и ночной смены крематория: крематорий был мал для такого большого лагеря, поэтому работал круглосуточно.
Мы с Рихардом теперь сидели на полу спиной к стене.
– После смерти она оставила записку, – говорил Рихард. – Писала, как она виновата передо мной. Как любила меня. Какая она никудышная мать. Эту записку я и сейчас храню. Когда я впервые прочитал ее… Только тогда я понял, как виноват перед ней… Эта вина и толкнула меня на тот шаг… из-за которого мы с вами познакомились…
Спина затекла и болела, и я пытался понять, хватит ли сил сказать ему то, что давно планировал. Он был молод и взволнован – это наполняло его энергией. Но я не был молод и взволнован и процентов на пятьдесят был уже мертв. А вдобавок сейчас ночь, меня мучила боль и ужасно хотелось спать.
– Вы тянетесь к каким-то людям или сообществам, – сказал я. – Перекраиваете себя им в угоду. А из этого ничего не получается.
Я бросил на него взгляд. Он молчал.
– Вы тянетесь к маме, стараетесь быть для нее хорошим, а она отвергает вас… – продолжил я. – Заставляет прыгать через горящее кольцо… Бросает в лесу… Кончает самоубийством…
Я переменил положение спины, чуть повернулся, и стало легче.
– Вы тянетесь к папе, а он не интересуется вами… – продолжил я. – Предает вас ради новой жены… А потом – ради старшего сына Тео…
Рихард кивнул.
– Вы тянетесь к семейному теплу и пирожкам моей Рахели, а она уходит от вас в газовую камеру… Вы тянетесь к фюреру, к Германии, к его партии, а они ставят вас на конвейер трупов и крови… Унижают вас работой, с которой может справиться любая примитивная рептилия…
Рихард молчал.
– Они превращают вас в одного из тех рабочих, которые несут трубу и большинству из которых не важно, что потечет по этой трубе – говно или человеческая кровь…
Рихард посмотрел на меня. Я принял решение все-таки самому высосать варенье из своей робы и сунул ее в рот.
– Индивидуальные психологические проблемы отдельных личностей складываются вместе… – сказал я, высасывая сладость из мокрой ткани. – И приводят к фашизму целые нации и государства… А люди этих проблем не решают… Они думают, что если перестрелять всех нацистов, то новые не появятся…
Край робы потерял сладость, и я оставил его в покое.
– Зачем вы мне все это говорите? – спросил Рихард.
– Ваш страх быть брошенным заставляет вас тянуться к кому-то… Приспосабливаться… Это унижает вашу уникальность… Вы устали цепляться к сообществам… Устали пытаться стать их частью… Устали умолять их принять вас… Вы не часть Германии. Вы не часть немецкой нации. Вы самостоятельный свободный человек. Вы сильный одиночка. Думайте о том, чего хочется вам, а не сообществу.
Рихард обдумывал мои слова. Со стороны все выглядело так, будто пожилой человек объясняет что-то молодому. На самом же деле пожилой объяснял что-то самому себе.
Вернувшись среди ночи из столовой в комнату, я первым делом стал рыться в своих вещах. Я быстро вытащил из-под кровати чемодан, рывком вывалил на пол его содержимое и все же разыскал ее. Развернув записку, я быстро перечитал, в злобе смял в кулаке, сунул в карман и пошел к двери. Уже от двери я решительно вернулся, схватил со стола отвернутый к стене портрет матери и вместе с ним вышел из комнаты.
Когда я стоял около печи крематория, спешить было некуда. Я просто стоял и смотрел на огонь. В голове слышались грозные крики циркового дрессировщика. Заключенные буднично подкатили к печи тележку с очередным трупом. Когда они открыли заслонку, я достал из кармана записку и вместе с портретом бросил на тележку около головы трупа. Заключенные сделали вид, что не заметили – напряглись, поднатужились и начали вкатывать труп в огонь.
Голова трупа вместе с портретом и запиской въехала в печь. Портрет, бумажка и волосы трупа сразу же вспыхнули. В то же мгновение я бросился к жерлу, оттолкнул заключенного, рванул тележку на себя, полез голыми руками в огонь и вытащил полуобгоревшую бумажку.
Портрет спасти не удалось. Фотографии мамы у меня больше не было. Я стоял у печки и растерянно смотрел на полуобгоревшую бумажку с рукописным текстом. Заключенный украдкой бросил на меня взгляд и ушел за следующим трупом.
