На следующий день мне и еще четверым солдатам поручили разгрузить машину с завернутыми в промасленную бумагу тяжелыми брикетами. В них находилась взрывчатка, и эту работу запретили перепоручать заключенным. Оружие нам снимать тоже запретили – работать из-за этого было очень неудобно.
Я не понимал, зачем концлагерю столько взрывчатки. А еще я был недоволен, что моя форма пропотеет, ее придется стирать, сушить и гладить раньше времени. А еще мне не нравились синяки на бедре: во время переноски брикетов оружие било по ноге.
Работа была монотонной и тупой – требовались только руки и ноги. Оставшаяся без нагрузки голова изнывала от тоски. Я вспоминал наш с доктором диалог, который состоялся в ночной столовой вчера перед рассветом, после того как мы ненадолго уснули прямо на полу. Мне приснились тележки с трупами, закатываемые в печь, а еще расстрелянные люди, лежащие во рву. И я сказал:
– То, что мы творим здесь, выглядит как конец света. Немцы сошли с ума.
– Это не немцы, – сказал доктор.
Я в недоумении посмотрел на него.
– Я тоже так думал, пока не ослеп, – сказал доктор. – Теперь я вижу вещи как есть.
Я усмехнулся:
– Узнаю ваш старый диагноз: нежелание видеть правду. По-человечески это понятно – вы ведь так старались убедить себя, что вы немец, обычный гражданин Германии, вы никого не дразнили своим еврейским видом, а с вами, несмотря на это, обошлись как с чужим. И весь ваш картонный домик рухнул. Вам трудно признать ошибку. Думаю, вы не воспримете правду, даже если ее станут закапывать вам в глаза пипеткой.
– Немцы слишком разные, чтобы это было правдой, – сказал доктор. – У нас в бараке есть и немцы. Фюрер объявил немцев высшими, однако неудобные для фюрера инакомыслящие попадают сюда, и никакая принадлежность к высшей расе не помогает им.
Я поднялся, прошел в кухню и взял для доктора баночку варенья. Доктор продолжал:
– Фюрер направляет высших умирать на фронтах миллионами, и делает это с той же легкостью, с какой направляет низших умирать в концлагерях. Где же на практике ценность немца?..
Доктор посмотрел на меня. Я не понял его взгляда – я уж точно не был тем, в ком имело смысл искать ценность немца. Как и ценность человека вообще.
– Каждому хочется ощущать себя ценностью… – продолжал доктор. – Если не получилось быть ценным для папы с мамой, то – хотя бы для страны и фюрера… За ощущение своей ценности даже умереть не жалко… Вот за что в действительности умирает сегодня немец – не за Германию, не за ее светлое будущее… А за краткий наркотический миг иллюзорного ощущения своей ценности хоть для кого-нибудь…
Я отдал доктору баночку и хотел принести ему ложку, но он открыл баночку и полез в нее пальцем.
– Наш век свел людей с ума… – продолжал доктор. – Чтобы ощутить себя ценным, человек вливается в какое-нибудь сообщество – национальное, или политическое, или индустриальное, или религиозное… И отказывается от своей индивидуальности. Каждое такое сообщество – это союз своего рода верующих. Верующих в их общую ценность… Объединение верующих – это, иначе говоря, конфессия… Мы соглашаемся думать только так, как скажут. Помнить только то, что скажут. Хотеть то, что скажут… Человек становится конфессиональным солдатом… Солдата не интересуют идеи, которым предстоит служить. Ему не до этого. Главное, чтобы выбранная им конфессия оказалась большой и сильной… А еще чтобы она давала ему то главное, ради чего он пришел, – ощущение личной ценности…
Доктор зачерпнул варенье и облизал палец.
– Те, кто ощущает личную ценность сам – то есть те, кому конфессия для этого не нужна, – остаются одиночками, – продолжил доктор. – Они не вливаются ни в какое сообщество и сохраняют независимое мышление. Такие объявляются изгоями, и для них конфессиональные солдаты строят крематории и концлагеря…
– По вашей версии, та война, которая сейчас идет… Это столкновение между теми, кто ощущает свою ценность, и теми, кто ценностью себя не считает? – спросил я.
– Это и есть истинная линия фронта, – кивнул доктор. – Я бы назвал это не столкновением, а истреблением. Те, кто ценностью себя не считает, истребляют тех, кто считает себя ценностью. До тех пор, пока люди не осознают этого, войны будут продолжаться, и люди столетиями не будут понимать, почему.
Доктор лизнул край баночки с вареньем.
– Но откуда берутся эти люди, которые не ощущают себя ценностью? – спросил я.
– Люди берутся от родителей, – сказал доктор. – Взрослые отучают ребенка считать себя ценностью – для того чтобы ребенок стал удобен. И не замечают, что тем самым убивают его. Мертвые – это ведь самые удобные люди. Вы и без меня это знаете – вы ведь работали в морге?
– Но зачем это истребление конфессиональным солдатам? – спросил я. – Одни пусть ощущают свою личную ценность самостоятельно. Других пусть убеждает в этом их конфессия. Что мешает обеим этим группам жить мирно? Почему одни сжигают других?
