Доктор замолчал. Я тоже молчал, удивленно и растерянно глядя на рукава своей формы. Мне вспомнились все, чьим другом в последнее время я так хотел быть, – Георг, Хорст, Клаус. Вспомнились пиво и леденцы, которыми я наивно хотел купить их любовь. И мне стало до слез жалко своих неимоверных усилий, которые всю мою жизнь, год за годом, я тщетно тратил на то, чтобы стать где-нибудь своим… А пришел вместо этого только к усталости, опустошенности и желанию не быть.
– Странно… – растерянно сказал я. – Я же так старался не отличаться от других… Так старался всем понравиться…
– Кто для них свой, а кто чужой – эти вещи они чувствуют лучше нас… – сказал доктор. – Мы не знаем, благодаря чему они так ясно видят нашу ложь. Мы знаем только то, что они вас увидели. И отвергли.
– Ну хорошо, – сказал я. – А если я не один из них… Если я одинокий изгой… Значит, мое истинное место – тоже в печке крематория?
Доктор весело усмехнулся и кивнул.
– А если так… – сказал я. – Тогда какого черта я должен служить их интересам?
Доктор молчал.
– Почему вы молчите? – спросил я.
– Вы произнесли сейчас формулу свободы, – сказал доктор и вытянул вперед руку. – Мое зрение опять меня подводит. Я не вижу вас. Если бы я вас увидел, я бы подошел и обнял вас.
Я подошел к доктору и обнял его сам. Мы стояли обнявшись в ночной столовой, и вокруг нас была полная тишина. Ее нарушил доктор.
– Наша терапия закончена, – тихо сказал он. – Вы дадите мне еще варенья?
Разгрузка взрывчатки продолжалась. Я был уже весь мокрый, хотелось пить, но воду не приносили. В очередной раз подойдя к грузовику, я взялся за два новых брикета, но почему-то так и не поднял их – отпустил, снял рукавицы, дал себе передышку, огляделся по сторонам…
Около забора из колючей проволоки прохаживались с автоматами два хмурых, чем-то удрученных конфессиональных солдата.
Из трубы крематория бесшумно устремлялись в небо безостановочно обращаемые в дым одинокие изгои: они вовремя не обобществили свое сознание, и теперь его не было у них вообще.
Один из конфессиональных солдат, разгружавших взрывчатку вместе со мной, остановился рядом и вытер пот – ему тоже понравилась идея небольшого отдыха. Он посетовал на то, что эта проклятая взрывчатка становится с каждым часом все тяжелее и что эту работу нельзя доверить заключенным.
Я понимающе усмехнулся. Конфессиональный солдат взял два брикета и ушел. Поняв, что вокруг никого нет, я взял один брикет и, втянув живот, засунул его себе под китель – под брючный ремень.
У себя в комнате, с опаской взглянув на настороженную морду лесного оленя, я спрятал брикет взрывчатки под кроватью. Я знал, что олень не расскажет.
Выбравшись и отряхнув руки от пыли, я лег на кровать, закрыл глаза и расслабился.
Мне привиделся труп какого-то бездомного берлинского старика – к нам в морг часто привозили умерших на улице. Этого привезли среди ночи. Теперь он лежал голышом на каталке, его печально сморщенный коричневый член свесился набок, а вокруг стояли студенты и профессор со скальпелем.
Я подумал о том, что этому старику за все время его жизни так и не удалось сделать для великой Германии ничего достаточно важного и значительного, чтобы его похоронили в земле – с оркестром и почестями, при большом скоплении народу. Не удалось послужить стране при жизни? Зато удалось после смерти – предоставив для исследований скромную требуху.
«Какая никчемная это была, должно быть, жизнь… – с надменной насмешкой думал я, глядя на него в тот день. – Все, что он смог предложить великой Германии, – всего лишь свою требуху!»
Я был тогда совсем еще юным и вовсе не думал о том, что послужить великой Германии своей требухой – это уж точно не приведет к ковровым бомбардировкам и разрушению немецких городов.
Стоя неподалеку от мертвого старика в морге, я, тогда еще юный, тянул шею, чтобы что-то увидеть поверх голов студентов. Профессор взглянул на труп и поднял скальпель. Он держал его как дирижерскую палочку, и казалось, что сейчас он взмахнет ею, и все органы несчастного деда дружно заиграют трогательную прощальную мелодию: сердце обеспечит ритм, заржавевшие суставы издадут струнный скрип, а задница подарит нам звук тромбона или контрабаса.
– Смотрите, как я это делаю, – сказал профессор. – Первым делом я разрезаю грудину и открываю грудную клетку.
Вытянув шею, я внимательно наблюдал за руками профессора. Он открыл грудную клетку трупа, растянув края в разные стороны. Один из студентов упал в обморок, товарищи подхватили его и унесли. Профессор не обратил на инцидент никакого внимания.
Глядя на открытую грудную клетку трупа, я закрыл глаза и, лежа в комнате под взглядом настороженного оленя, дальнейшее видел уже в своей фантазии.
– А теперь мы делаем вот так! – послышался мне веселый голос профессора.
Его руки аккуратно взяли со стола брикет взрывчатки и плотно вложили его в грудную клетку старика…
