Всего через несколько лет после этого эпизода в берлинском морге грудная клетка старика оказалась грудной клеткой какого-то заключенного – его труп въезжал в печь лагерного крематория, но разрез шел не по грудине. Несмотря на подаренные профессором знания, мне не было никакого смысла возиться с жесткой грудиной, если я мог безо всяких хлопот сделать для взрывчатки разрез ниже – в районе диафрагмы.
В ночном крематории у меня были все возможности сделать это без свидетелей – я быстро и деловито вспорол холодное брюхо мертвого заключенного и, оглянувшись по сторонам, аккуратно вставил брикет взрывчатки в его брюшную полость.
Все получилось так легко, а мои движения были так точны и быстры, как будто я проделывал это сотни раз – достать взрывчатку из-под кровати, вставить ее под брючный ремень… прийти на ночное дежурство в крематорий… дождаться, когда останусь в небольшой комнатке наедине с трупами… быстро снять китель, повесить его на крючок… интуитивно выбрать подходящего пациента… наметить разрез, снова оглянуться, достать из-под ремня взрывчатку… вспороть трупу брюхо, аккуратно вставить взрывчатку в холодную мокрую плоть, быстро прихватить края сложенной в несколько раз обычной ниткой… отойти к раковине, тщательно вымыть руки и инструменты, аккуратно спрятать инструменты в карман, надеть китель, оглянуться, спокойно выйти из комнаты…
Уставшие заключенные, когда покатят его в последний путь, даже не обратят внимание на грубый шов – они и не такое тут видали. Когда они прикатят труп к огню, я на всякий случай буду стоять у печки – если брикет случайно обнажится и вылезет, я кивну им, чтобы они спокойно продолжали свое дело и не удивлялись. Этого кивка должно оказаться достаточно. Если кивка окажется недостаточно, я пристрелю их. Даже если я оставлю свидетелей в живых, они и впоследствии ничего не расскажут – взрывом убьет всех. Включая меня.
Думаю, этот заключенный тоже был бы доволен, если бы узнал, какую прекрасную посмертную задачу я на него возложил – остановить конфессиональную фабрику смерти.
Когда крематорий будет разрушен, расстреливать изгоев в таких масштабах они больше не смогут. Достаточное количество рвов для утилизации такой массы трупов быстро не выкопать. Бараки переполнятся, поезда придется останавливать и перенаправлять в другие лагеря. Возникнет неразбериха. Все, кто пожелает, получат хорошую возможность бежать.
Кем был мой сообщник – мертвый заключенный? Например по профессии. К каким его прижизненным задачам добавлял я дополнительную посмертную? Этого я не узнаю никогда – его имени я не знал, а номер на его руке запомнить не потрудился – зачем?
Мы были с ним соучастниками, но наши ситуации отличались – я действовал осознанно, а он был просто надежным другом, на которого можно положиться в рискованном деле. Он был таким же, как любой из моих берлинских трупов – я был уверен, что он не разболтает.
Может, кстати, он действительно был берлинским: по составу населения этот отдаленный островок смерти вполне мог считаться еще одним районом Берлина. Вот как разрастается Берлин. Без оперы, конечно, – опера остается там, где была: сюда она вслед за своими ценителями не переедет.
Несправедливо, что в месте, где так много берлинцев, почему-то нет берлинской оперы, а заодно и брусчатки, фонарей, церквей, парков, милых кафе и ресторанчиков. Если, например, такие далекие Судетские земли были присоединены к Германии только на том основании, что там оказалось много немцев, которые хотят в Германию, не пора ли и этот далекий кусочек земли присоединить к Берлину на том основании, что здесь оказалось так много берлинцев, которые хотят в Берлин? Может, тогда и тут появятся брусчатка, фонарики, церкви, милые кафе, опера? А то без оперы тут совсем уж тоска.
Правда, тогда крематории, бараки и газовые камеры окажутся уж точно неуместными. Их придется разрушить. С крематорием, в частности, можно положиться на меня – для его разрушения у меня уже все готово.
Может оказаться, что из тех, кто получит возможность бежать благодаря созданной нами железнодорожной неразберихе, воспользуется этим только один процент изгоев. Большинство останутся законопослушными и продолжат испуганно сидеть в остановившихся вагонах. Но один процент – это все равно хороший результат.
Не стоит забывать и об эстетической стороне дела – я имею в виду волшебную красоту картинки: взрывная волна, вспышка пламени, разлетающиеся в небе кирпичи крематория. Все изгои во всех бараках прильнут к окнам и смогут по достоинству оценить этот шикарный фейерверк. А особенно те немногие, кто давно был готов к групповому побегу или восстанию и кому, для того чтобы начать, не хватало лишь детонирующего события и последующей суматохи.
Моя собственная смерть в центре этого огненного смерча из кирпичей, пламени и кусков мертвых тел нисколько не пугала – она освобождала не только от мучительного страха перед расследованием кражи взрывчатки и пытками в гестапо, но и вообще от всего на свете…
