В голове возникла ясная определенность. Конфессиональный солдат умер во мне окончательно. Его больше нет. Он мог жить во мне только до той минуты, пока не стал осознан. Теперь я осознал его, и это его убило.
Вместе с ним исчез весь груз горя, тоски, униженности, обид, накопившихся во мне за прошедшие годы, – исчезло все то, из чего этот конфессиональный солдат вырос и чем с жадностью питался.
С его уходом внутри меня образовалось пустое пространство. И в этом пространстве стал зарождаться совсем другой Рихард. Он ощущал себя свободным и спокойным. Его память продолжала хранить события прошлого, но они больше не властвовали – не злили, не подавляли, не угнетали.
Новый Рихард осознавал огромную разрушительную силу того удара, который пришелся по нему в детстве. Но теперь все воспринималось иначе – это зло не было направлено персонально на маленького Рихарда. Это было просто зло, оно свободно летало в атмосфере нашей планеты, ему было безразлично, кто здесь Рихард, а кто не Рихард. Оно просто убивало любого, кто подвернется под руку. Дело было не в том, заслуживала ли жертва чего-то плохого. Дело было в том, что зло – это зло, только и всего.
Из этого следовало, что я никогда не был каким-то неправильным, бракованным, ущербным. Мое всегдашнее самоощущение бесправного унтерменша не имело под собой никаких законных оснований. Какого черта? Я имел полное право быть худым или толстым, ходить в старом нелепом пиджаке – кому не нравится, пусть отвернется. Вовсе не эсэсовский мундир теперь делал меня человеком. И, кстати, о Гюнтере. За что я ненавидел его? За то, что он толстый и неприспособленный к жизни? За то, что у него нет денег на собственные похороны? За его микроскопический член? Жаль, что Гюнтер умер. Сейчас бы я никому не дал его в обиду. Гюнтер имел полное право и на свой член, и на свою полноту, и на любовь к фюреру.
С того момента, когда я разрешил себе себя, все вокруг меня тоже получили право на все. Мама получила право быть неприспособленной к жизни, а также на попытки жить за счет других. Отец получил право на пренебрежение к моей маме, а также право на Рогнеду. Тео получил право принимать любовь отца, а также право на гомосексуальность. Рогнеда получила право на свои страхи, а также на жестокость по отношению к маленьким.
Мне стало легко и спокойно – прошлое больше не угнетало. Мне больше не хотелось никого убивать. Новый Рихард больше не держался за свой эсэсовский мундир – эта тряпка утратила свое значение. Теперь не судьба, а сам Рихард выбирал, кем ему быть. И выбрал путь свободного изгоя – несмотря на всю опасность такого существования.
Хотя этот изгой был еще совсем молодым парнем, жить ему предстояло совсем недолго – всего несколько часов, оставшихся до ближайшего ночного дежурства в крематории. В кратковременности нового существования ничего особенного не было – свободные изгои в нашу эпоху долго не живут.
Новый Рихард не стеснялся себя прежнего – Рихарда конфессионального. Они не враги, один вырос из другого. Чтобы родился новый, старый должен был умереть. Для прежнего Рихарда это не было трагедией – жить ему совсем не хотелось. Когда цыпленок в яйце начинает ощущать свою силу, первый, кто чувствует эту силу на себе, – скорлупа. Та самая, что защищала его, пока он рос. Удары цыпленка по скорлупе выглядят неблагодарностью, но если цыпленок не разрушит то, что его защищало, он умрет.
Утром я с автоматом в руках появился на сторожевой вышке. Меня встретил дружелюбный конфессиональный напарник. Он пожаловался на ужасный ветер, показал замерзшие пальцы; я посочувствовал ему и спросил, на какой час назначили наше вечернее дежурство в крематории.
– Нам скажут, – сказал он. – Зачем тебе?
– Там теплее… – улыбнулся я.
Напарник рассмеялся, начал спускаться по лестнице. Я остался один. Взяв бинокль, от нечего делать посмотрел вдаль… Я не слишком верил в эту ерунду, но если умершие души действительно встречаются, то через несколько часов мне предстояло увидеться с Аидой…
В бинокль я увидел крытый грузовик – он въехал через дальние ворота за забор, разделяющий мужскую и женскую зоны. Проехав через женскую зону, машина остановилась у одного из бараков; из кузова стали выпрыгивать женщины, одетые в полосатые робы, капо погнала их в барак. Одна из женщин удивила меня тем, что была поразительно похожа на Аиду. Я усмехнулся. Так всегда: о ком думаешь, тот и мерещится. Я опустил бинокль, оглянулся вокруг, укутался плотнее в воротник…
Пройдя мимо солдата – того самого, которому я давал когда-то коробку папирос и бутылку, – я легко толкнул металлическую дверь и вошел в женскую зону. Опешивший от моей наглости солдат сразу же обогнал меня и перегородил путь.
– Куда? – зло крикнул он. – Твои папиросы выкурены! А бутылка выпита! Улавливаешь?
Я оттолкнул солдата и пошел дальше.
Солдат позади меня выхватил оружие.
– Буду стрелять! – услышал я сзади.
