Не впервые я готовил свою смерть. Но сейчас – больше смысла, творчества, инициативы. От этого становилось интереснее – жизнь превращалась в захватывающую приключенческую игру.
Жизнь как игра мне нравилась. Я ведь был теперь свободен: мама умерла, Аида тоже, да и папа практически исчез – к нему я скоро вернусь в виде бумажки с извещением о смерти.
С этой бумажкой у него будет гораздо меньше проблем, чем с живым сыном, – бумажка никогда не опозорит его известную семью связью с еврейкой, а еще не предпримет возмутительного вторжения в горячую плоть его жены. Бумажку можно просто положить в дальний ящик, а можно бросить в камин, где она сгорит и превратится в пепел.
Размышляя о своей свободе, я вдруг легонько подпрыгнул – просто чтобы проверить, притягивает ли меня земля. Оказалось, притягивает. От этого стало радостно – значит, я нужен хотя бы земле. Ведь стоит лишь немного подпрыгнуть, как она сразу же начинает тревожиться, не улечу ли я в космос, и тогда в сильнейшем волнении она немедленно включает ради меня всю свою гравитацию – только бы удержать ее драгоценного Рихарда, только бы он остался рядом…
Большинство родителей на нашей планете безнадежно глупы – они любят своих детей безо всякой на то веской причины… Они просто глупо счастливы, что у них есть ребенок – их рыбка, их зайчик, их солнышко. На большее извилин не хватает.
Разумеется, для родителей поумнее этого недостаточно. Им нужны причины. Например, они радуются, что благодаря тому, что их семья не бездетна, в глазах их конфессии она не считается ущербной и неполноценной.
А еще им нравится, что совместный ребенок укрепляет брак.
А еще им нравится, что рождение ребенка заполняет пустоту и придает их жизни хоть какой-то смысл.
А еще им нравится, что кому-то можно передать свою сомнительную мудрость, а также бизнес или профессию – вне зависимости от того, к чему лежит душа ребенка. А также деньги и имущество – не пропадать же добру?
А еще им нравится, что есть тот, на кого можно вылить все раздражение и агрессию, накопившиеся после трудного дня или после общения с нелюбимым супругом.
А еще им нравится, что есть тот, кому можно отомстить за собственное несчастливое детство.
А еще им нравится, что есть тот, кто примером собственной жизни обязан будет подтвердить родителям, что жизнь устроена именно так, а не иначе, поэтому прожить ее радостнее было просто нельзя, как ни пытайся…
Если же дитя все-таки попытается прожить свою жизнь радостнее… Что ж, тогда он пожалеет, что родился.
Мой мертвый друг со взрывчаткой в животе медленно вплывал в огонь. Дверца за ним закрылась. Двое заключенных прихватили свободную тележку и ушли за следующим трупом… Жить им оставалось недолго. Но они об этом не знали.
Я продолжал стоять у печки. Теперь я мог бы убежать, но мое земное существование закончилось – делать на земле больше нечего.
Я знал, что всех четверых, кто разгружал взрывчатку, будет допрашивать гестапо. Меня разоблачат легко – я не смогу удержать в себе тайну и обязательно ее выдам. Мне не хотелось пыток, страха, боли, а еще – я не хотел принимать смерть из рук этой конфессии. Зачем мне их унылая смерть, если я способен обеспечить себя ею сам, как и подобает самостоятельному и гордому изгою? Уж моя-то смерть будет поинтереснее, чем их убогая от пыток или от пули в затылок.
Для того чтобы взрывчатка нагрелась в холодной утробе моего друга, требовалось время. Влажные ткани трупа, окружавшие брикет, сначала должны нагреться сами, потом должна вскипеть и испариться содержащаяся в них жидкость, потом высохшие ткани должны воспламениться, и только тогда жар этого пламени охватит взрывчатку.
Я хорошо понимал это и нетерпелив нисколько не был – перед законами физики проявлял уважительное смирение… Секунда длилась за секундой, и каждую из этих секунд я ощущал как свою последнюю… Но последней она не оказывалась, и наступала следующая: мое существование раз за разом продлевалось.
В одну из таких секунд я вдруг понял, что забыл учесть в своем плане одну критически важную вещь – в комнате под кроватью оставалось полбутылки шнапса. Если бы он был сейчас со мной, а лучше – во мне, он помог бы остановить бессмысленный отсчет этих длинных секунд…
За несколько мгновений до взрыва наступила странная тишина – все звуки куда-то исчезли, а пространство начало искривляться и терять привычные очертания. Взрыва еще не было, но сквозь реальность чугунной печной дверцы, в которую я в тот момент уперся взглядом, уже начала проступать какая-то другая реальность, и я вдруг увидел печальную морду оленя – он в недоумении смотрел на меня с коврика…
Я открыл глаза и понял, что проснулся окончательно. Настроение было хорошим – пока я спал, возникла ясность, план обрисовался во всех деталях, стал четким и осуществимым. Теперь я знал, что мне делать на ближайшем ночном дежурстве в крематории. Да, и не забыть шнапс! Бессмысленность жизни больше не мучила меня. Даже если смыслом наполнялась не вся прожитая жизнь, а всего лишь те часы, которые мне оставались, этого было более чем достаточно.
