Тонкой шкурой свободного одиночки я ясно ощутил стоявшую за этим солдатом силу его конфессии. Она позволяла ему, ни секунды не раздумывая, выпустить в спину одинокого изгоя сколько угодно пуль. Шкура изгоя готова была принять пули, но страха почему-то не было.
«Стрелять ты не будешь…» – подумал я.
Солдат растерянно смотрел мне вслед – похоже, что стрелять он действительно не собирался. Откуда взялась во мне эта уверенность, что он не выстрелит? Да, ему не стоило стрелять в человека, одетого, как и он, в форму конфессионального солдата. Но похоже, что не это было главным… Я впервые чувствовал в себе совершенно новую силу – чувство превосходства, уверенности, спокойствия свободного изгоя, оказавшегося один на один с презренным конфессиональным рабом.
Я интуитивно понимал, что никакие бутылки и папиросы мне больше не нужны – отныне я просто иду куда хочу и делаю что хочу.
Быстро обыскав барак и не найдя в нем Аиды, я сначала решил, что все-таки ошибся. Но потом понял, что ошибиться не мог. Мои глаза ее видели. Это была она.
Сердце мое бешено колотилось, но внешне я оставался совершенно спокоен. Когда я вошел в комнату капо, та сидела за столом и заполняла какие-то графы в журнале.
– Где она?.. – спросил я.
Капо оторвалась от журнала и внимательно посмотрела на меня.
– Я не знаю, о ком вы говорите.
– Я только что ее видел. Ты сказала мне, что она умерла.
Капо помолчала…
– Да, – спокойно сказала она. – Я это говорила.
– Ты врала мне! – сказал я, ощутив всю силу конфессии, солдатом которой я являлся. Сила позволяла мне в любую секунду безнаказанно застрелить любого одинокого изгоя, включая того, кто находился передо мной сейчас.
– Да, я сказала вам неправду, – произнесла капо, нисколько меня не испугавшись. Похоже, она ощущала в себе силу свободного изгоя, оказавшегося один на один с конфессиональным рабом.
– Зачем ты соврала мне? – спросил я.
– Я не хотела, чтобы вы знали, что она жива, – сказала капо. – Я отправила ее туда, где у нее было больше шансов выжить.
Это было много месяцев назад. Теперь уже в полосатой робе, а не в вечернем платье с помятой розой я стояла над умывальником. Меня рвало. Это означало, что биологической природе было наплевать на мое мнение о том, хочу ли я ребенка от этого мужчины, а точнее, от кого-то из мужчин: их было несколько.
Природа решила безжалостно и бездушно использовать мое тело без моего ведома – для бесконечного, безостановочного и бессмысленного воспроизводства того вида приматов, к которому я относилась.
У природы не было ни малейших мозгов, чтобы понять, что никакие дети в этот исторический период рождаться не должны. Если война, детородные системы в организмах всех женщин автоматически блокируются. Люди не должны производить детей, пока не разберутся со своими проблемами. А если проблемы затянутся, то лучше пусть вымрет человечество, чем вместе с производством детей воспроизведутся и проблемы.
Тупой природе, как видно, было наплевать на все сразу – и на наши проблемы, и на женщину с ее телом, и на будущих детей, которым предстояло расти в этом кошмаре. Пусть мучаются, лишь бы их было много.
Когда в раннем детстве я спрашивала маму, откуда берутся дети, она говорила, что если мужчина и женщина очень любят друг друга, то они обнимаются. И от этих объятий рождается ребенок.
Мама оказалась неточна: если мужчина нисколько не любит женщину и вопреки ее воле варварски ее «обнимает», ребенок родится все равно.
Природа сделала меня бесправной рабыней на своей животноводческой фабрике. Если бы я могла, я бы голыми руками вырвала себе все на свете вместе с мясом, кровью и жизнью. Но я не имела туда доступа: подлая природа позаботилась и об этом.
Наша цивилизация настолько высокоразвита – уже изобретены автомобили, самолеты, телефон, телеграф, радио и даже пенициллин! Когда же наконец цивилизация завоюет следующую гордую высоту – ту, где женщины получат вполне логичное, обоснованное и справедливое право прекращать воспроизводство человечества до тех пор, пока оно не наиграется в свои кровавые игры?
Наша капо взглянула в сторону умывальника, заметила меня, подошла.
– Беременна?.. – участливо спросила она.
Я не ответила. Капо грубо потрогала мой живот.
– Пока не заметно… – сказала она. – Но скоро вылезет.
Днем нас выстроили в линию. Вдоль строя прохаживались капо и надзирательница в униформе. Беременным приказали выйти из строя. Никто не вышел. Капо бросила взгляд на меня. Я поняла, что раскрыта, и следует выйти.
– Выходите, не бойтесь! – сказала надзирательница. – Я тоже женщина. Вас внесут в списки на удвоенное питание и более легкую работу.
Вышли две женщины.
– Она врет! – крикнула какая-то заключенная, указав на одну из вышедших. – Она не беременна!
Надзирательница не отреагировала на выкрик – отвлеклась и, наверное, не услышала.
Я сделала шаг вперед, но капо, проходившая мимо, вдруг с силой ударила меня в грудь. Я влетела обратно в строй. Капо, не оборачиваясь, пошла дальше…
Обеих беременных увели. Позже мы узнали, что этой же ночью в концлагерном крематории они были кремированы.
