Какой-то регулярный бизнес я на самом деле ни с кем не обсуждал, но в принципе я не против. Курнуть вечерком после тяжёлого рабочего дня всегда приятно. Что-что, а траву курить я никогда не брошу — от неё на душе становится хорошо, и она безвредна. Дэнни — смышлёный парнишка, старается произве- сти хорошее впечатление, даёт свой номер, говорит, что всегда доступен. Я киваю, беру обычный пакет на пятнадцать баксов и подзываю такси. Теперь впечатлён Дэнни — на такси до Мэри и Флинт-стрит, это же 20—25 баксов! А мне что, я зарабатываю нормально. Напоследок он мне чуть ли не слово в слово, повторяет слова своего старшака: в случае чего, мол, вали всё на первого попавшегося негра. Я киваю, чтобы не вдаваться особо в эту тему. Разумеется, на самом деле, я не собираюсь так посту- пать. Просто я заметил, что на этой свободной земле, у всех этих свободных людей очень сильно развита свобода разделяться по расовому и этническому признаку, не принимать и не ужи- ваться друг с другом. Впрочем, речь здесь идёт не только и не столько о разнице между, скажем, Мотор-Сити и Сен-Дени. То же самое ведь можно сказать и об Англии с Францией. Это две разные модели, два принципа, две парадигмы. Если у англичан всё построено на сегрегации и индивидуальной свободе, то у французов больше на интеграции и централизующей коллективно- сти, или, во всяком случае, на том, как они себе её представляют. Социальный индивидуализм. «Я делаю это для других, потому что в итоге это окажется полезно для меня». В то время, как в Старом свете, гораздо сильнее, чем в Новом, чувствуются клас- совые контрасты, нежели этнические, здесь старательно прячут первые, подчёркнуто выпячивая вторые.
Спрашиваю у своего весёлого таксиста, кстати, у негра, где здесь можно найти «ризлу». Мы с ним заезжаем по пути в «7/11». По ходу лепим косяк и тут же в такси раскуриваем его, пока выезжаем из центров и катим себе в потоке машин в сторо- ну окраин по Мэри. Спускаются сумерки, в домах и на улицах за- жигаются приветливые огоньки. В городе уже наступил уик-энд.
Пропечатываю свою карточку и освобождаю место следую- щему. С этой минуты и до вечернего гудка, моя жизнь мне боль- ше не принадлежит, она продана, за неё мне натекают деньги по часам, а сам я не столько живой человек, сколько одушев- лённый придаток нашего станка. Фабричный гудок, «панч-ин», раздевалка — я на работе.
На выходе я задерживаюсь на пару слов с Рафаэлем, он отпускает очередную плоскую шутку, мы хохочем. Он хороший мужик, он не любит Мотор-Сити, он любит свой дом, Латинскую Америку, там всё по другому, но там нет денег, потому что гринго полностью колонизировали его Родину экономически и поставили её народ на колени. А экономическое рабство — самое прагматичное и самое нестерпимое. Все эти герильерос из отрядов Фарабундо Марти, они не были упёртыми, очкастыми марксистами, вроде наших советских комсюков, или западных интеллектуалов из средних классов. Судя по рассказам «дона Рафы», как я его в шутку окрестил, это были простые бедные люди, которые не могли выдержать унижения, ежедневных оскорблений своего человеческого достоинства, своей чести, такие же, как и он сам. Они скорее готовы были убивать или быть убитыми.
Пора расходиться по рабочим местам, я хлопаю Рафу по спине. В этот момент я чувствую на себе чей-то крайне недруже- любный взгляд. Я оборачиваюсь. Мануэль стоит у шкафчика в раздевалке и что-то шипит Сантосу. При этом оба весьма враждебно посматривают на меня, особенно Мануэль. Я отвечаю ему взглядом, смотрю в упор, типа: «Чё-то хотел?». Он отворачивает- ся, но что-то негромко говорит Сантосу, и тот прыскает смехом в кулак. Когда они проходят мимо меня, Рафа уже отошёл на своё рабочее место. Мануэль задевает меня плечом, я оборачиваюсь, опять смотрю ему в глаза. Он отворачивается к идущему рядом с ним Сантосу, и, отойдя на несколько шагов… громко и отчёт- ливо говорит по-английски нечто такое, отчего у меня чуть уши не сворачиваются и волосы не встают дыбом. Они скрываются в грохочущем, лязгающем цеху под гогот Сантоса. Это не похо- же на наезд. Это брошенное вскользь глумливое оскорбление. Я минуту не могу двинуться с места. Потом медленно двигаюсь в цех за Мануэлем. Нет, на меня почему-то не накатывает ярость, как это бывает в подобных ситуациях. Я скорее в шоке, но мои мысли достаточно ясны. Это было целенаправленное оскорбле- ние в мой адрес, никаких сомнений в этом быть не может. Не совсем понятно, почему оно было нанесено ни с того, ни с сего и именно в такой манере, но оно было мне нанесено, и, кажется, я уже не смогу дальше жить спокойно, если я не спрошу за эти слова, даже если у меня мало шансов, что этот кабан меня не покалечит.
