К тому же был на ее горизонте некий эталон – как многое эталонное, он был недостижим, но меньшее ее не интересовало. Может, и мистер эталон так зацепил ее именно своей недостижимостью, избавлявшей от опасности попытки и последующего разочарования. За последние годы она очень привязалась к его семье – сперва к маме, у которой работала, а потом к сестре, с которой сдружилась так, словно это была ее сестра. Когда она впервые увидела Марка он ей понравился не очень. Наслушавшись рассказов его мамы о том, какой тот умничка, заботливый сын, успешный и вообще самый замечательный, да насмотревшись детских фотографий большеглазого ребенка, а потом красивого юноши с библейским профилем и серьезного молодого мужчины, Ася ожидала увидеть какое-то чудо чудное. Вместо этого к маме заскочил лысеющий дяденька с животиком, повадками больше похожий на торгаша, чем на владельца логистической компании. Он что-то принес, помог перевести на русский какие-то письма, с чем обычно справлялась Ася, но для ее подопечной так важно было удержать подле себя сына на лишние десять минут, что та поручила это ему. На Асю он взглянул мельком и не очень любезно – раньше помощницы у его мамы менялись каждые несколько месяцев, характер у старушки был непростой.
В дальнейшем более теплой коммуникации между ними тоже не случалось: когда приходил сын, мама забывала обо всем, и Ася, чтобы не чувствовать себя пятой спицей в колесе, уходила на кухню или за покупками. Чем старее и больнее становилась пожилая женщина, тем чаще и подробнее навещал ее сын. Асю они по-прежнему не замечали, но она, находясь неподалеку, не раз становилась невольной свидетельницей их общения, и Марк открылся ей совсем другим – жесткий и конкретный в деловых разговорах по телефону, с мамой он был внимательным, неспешным, тихим и ласковым, как тот послушный мальчик, про которого Асе так часто рассказывали. Когда маме хотелось поговорить, о политике ли, об Израиле, да неважно о чем – Ася старалась не упустить ни слова. Да, она знала, что подслушивать некрасиво, и не позволила бы этого себе, если б речь шла о чем-то личном, но упустить речи на отвлеченные темы столь интересного собеседника ей было бы жаль. Пусть это и не ее собеседник. Сочетание ума, эрудиции, аналитического мышления и скорости этого самого мышления ее просто завораживало. Это же возбуждало в ней и женский интерес – с некоторых пор она больше всего стала ценить в мужчинах ум, надежность и ответственность. В Марке совпал весь набор важных ей качеств.
Вместе с этим Асе было абсолютно понятно, что предмет ее интереса просто не видит ее в упор. Поначалу она пыталась привлечь его внимание новой стрижкой или кофточкой, но в силу врожденной скромности делала это ненавязчиво и довольно незаметно. Он и не замечал. Со временем она приняла это, как и приняла свою любовь к нему. Перестала злиться на себя за нее, рассчитывать и чего-то ждать. Хотя нет, его визитов к маме она ждала постоянно. Позже, когда старушки не стало, она горевала, как по родной, и к тому же с ужасом поняла, что, наверное, больше и не увидит Марка.
Так и получилось, где-то полгода она только урывками слышала о нем от Софы, с которой к тому времени они стали неразлучными подругами. Правда, саму Софу захлестнули семейные неурядицы, позже кончившиеся разводом, так что о брате та рассказывала мельком, все больше жалуясь на собственные проблемы и советуясь с Асей.
Так совпало, что и Лиэль ровно в это время мобилизовалась, вот тогда-то Ася почувствовала совершенно звенящее одиночество. Приходишь с работы – и никого. И заботиться не о ком, и поговорить не с кем. Утешал только парк за окном. Тогда, в месяцы полного одиночества, парк стал единственным ее собеседником.
Полгода спустя стало полегче – дочка закончила курс молодого бойца и стала бывать дома чаще, Софа переехала от мужа в мамину квартиру, знакомую Асе каждым закутком, фотографией на стене и фигуркой в буфете. А потом и вовсе совершенно неожиданно случился Марк. Парк отмечал эти изменения вместе с ней, к нему же она пришла после первой их ночи, в Суккот. Ей так надо было с кем-то поделиться, но не с дочкой же, да и близкая подруга, сестра Марка, тоже не очень подходила.
Неожиданно для самой себя, вернувшись от Марка, Ася зашла в комнату дочки и с полки, еще хранившей всякие школьные нужности, инстинктивно взяла первую попавшуюся тетрадь, оказавшуюся пустой. Вернувшись к себе и посмотрев на парк, женщина открыла тетрадь и начала выгружать в нее душу – в утомленном любовью теле она уже не умещалась.
Опровергая стереотип о плохом почерке врачей, на тетрадные листы ложились аккуратные, почти каллиграфически совершенные буквы, слова и чувства. Совершенно иррационально о себе женщина писала во втором лице – вроде бы монолог, но обращенный к себе. Так, помимо парка, у Аси завелся еще один собеседник и свидетель – дневник.
