«В тени бугенвиллей приятно и красиво, мысли уплывают в душный израильский полдень, а их место в душе занимает покой. Лень думать, лень говорить, да и незачем – все равно не случится. Не придет он за тобой, да и кто ты ему? Поигрались, и ладно, в конце концов ты сама этого хотела и хотела давно, чуть ли не навязалась. Что ж, ты еще на том пиру знала, что похмелье будет горьким – клин одиночества той ночью выбился, но место, где он торчал, осталось пустым, и ты охотно впустила в это пространство души диковинного гостя – покой. Покой прокрался в сердце тропою тоски, да так прижился, что и прогонять его больше не хочется, вроде даже хорошо с ним. Ну как хорошо? Не плохо, и то ладно. „А может, все-таки…“ – шевелится где-то глубоко. „Зачем? Слишком больно. Пустое!“ – отвечает за тебя покой, а ты и рада – так оно надежнее. Бугенвиллея роняет пурпурные цветы, муравьи суетливо утаскивают засохшую веточку. Воздух стоит, время тоже.
Субботний полдень неподвижен, утренняя суета с выходом в синагогу мужчин давно закончилась. Они уж вернуться успели и отдыхают до трапезы, дети тихо играют в домах, лишь в соседнем шалаше позвякивают приборы – у них сегодня гости, и хозяйка готовит что-то ароматное, восточное. Сколько лет в Израиле, а все никак не привыкнешь, как многое здесь отличается в зависимости от города и даты – запахи, пища, течение времени. И Марка здесь нет и никогда не будет. Что ему делать здесь, в этом скромном спальном районе, в котором всей красоты-то один парк? И что ему делать с такой серой тобой? У него вилла на Неве Шеанане, процветающий бизнес, уважение, самореализация, любовь женщин!..»
В последнем Ася не сомневалась, ну как не любить такое сокровище. И хотя Софа говорила, что у Марка никого нет, Ася была уверена, что тот просто не посвящает сестру в свои личные обстоятельства. Да, его дом говорил о том, что там он живет один, ну, наверное, так ему удобнее – связи без обязательств, без покушения на его дорогое время и дорогого ему его самого. Все понятно и предсказуемо, хотя… она так была бы рада познакомить Марка с ее парком. С дочкой нет – не те отношения, а парку он бы наверняка понравился.
В этот парк выходили окна их маленькой квартирки, и все недостатки скромного жилища меркли, упираясь в него. Парк был внушительных размеров, его английский газон и дорожки к парадным обрамляли высокие кустарники гибискуса, или, как их называли местные кумушки, – китайской розы. По прихотливому замыслу художника форму они имели весьма аккуратную, а по воле Творца цвели круглогодично.
По утрам, через свои перьеподобные листья, деревья процеживали первые солнечные лучи, днем создавали иллюзию прохлады. Но расцвет их красоты, безусловно, приходился на ночь. Газон становился сценой, и каждое дерево выступало соло, временами сливаясь в нестройный хор. Подсвеченные фонарями, они то застывали, в безмолвном своем ночном величии, то вдруг оживали. И тогда степенно начинали свой неспешный разговор деревья-мужчины; о чем-то шушукались, смущенно трепеща листочками, деревья-девочки; зрелые деревья-женщины грациозно меняли позы, подобно модницам у зеркала.
Были среди них довольно бедные кроной старики. Их шершавые стволы, покрытые морщинистой, много повидавшей на своем веку корой, обреченно стремились к земле, с каждым годом врастая в нее все глубже. Дыхание ветра давалось им тяжело, вызывая ворчливый скрип. Был среди них один, возможно, самый невзрачный на вид, совсем не кедр и не кипарис, но в его тени скромная спутница всегда была красавицей. И вот, несколько лет назад он ушел. Наверное, в Эдеме и вправду есть райский сад, ведь, именно там он и должен теперь расти. Он это заслужил. Она же смиренно доживает свой кряжистый век, открытая всем ветрам, страдая от зноя и нехватки спасительной тени.
Ася смотрела на них и ежилась – редко встретишь такую любовь, она сама такую всего раз в жизни видела – у своих родителей, хотя и там кто знает, чем бы кончилось, проживи они дольше. А тут вот же, вроде нашли друг друга, а в старости все равно одной быть. Ася боялась старости, хотя никогда в этом не признавалась даже самой себе, боялась стать обузой дочке, да и как врач понимала, как оно все будет. И так от этого было тошно, что однажды вечером она спустилась к той оливковой старушке и повязала ей на ствол свой любимый шарфик. Когда-то купила его, чтоб понравится
Ася часто потом смотрела на сеньору оливу, когда невеселые мысли бесцеремонно навязывали ей свое присутствие, и улыбалась, представляя себя веселой и кокетливой старушкой, окруженной пожилыми элегантными поклонниками и чистенькими улыбчивыми внуками. С той поры у них со старой оливой появился негласный договор – когда шарфик на той истрепывался, или его срывали, Ася покупала ей новый. Узнай это кто – только пальцем у виска бы покрутил, да и не надо никому, это свое, личное. Ну и немного ее, оливы, которая росла недалеко от их подъезда.
