Чуть поодаль, в центре паркового газона, набирали силы совсем еще юные саженцы. Они стояли на тоненьких и ломких, как у новорожденного жеребенка, ножках. Они были дебютантами на этом балу жизни, а тон на нем задавали взрослые, полные жизненных соков и зеленых ветвей красавицы и красавцы. В холодном свете луны они были достойно величественны, подсвеченные фонарем – художественны, в солнечном свете – необычайно живы и ярки. Тишина была слышна. По крайней мере, Ася ее точно слышала. А Марк, услышал бы он?
В этом Асю и дочка не очень понимала. Когда армия наконец соизволяла отпустить свое имущество на выходные, Ася подводила девочку к окну, предлагая вдохнуть аромат южной ночи, и восхищенно шептала:
– Посмотри! Послушай!
Дочка глядел на маму удивленно-встревоженно и отвечала что-то вроде:
– Совсем ты без меня одичала, мать. Ты с деревьями еще не разговариваешь?
Ася оборачивала все в шутку. Ну не признаваться же ей в самом деле, что да, разговаривает, и что деревья слушают ее с большим интересом, чем многие другие.
Дома обступали парк со всех сторон и ночью пялились на деревья невидящими глазницами темных окон. Лишь за некоторыми из них скрывались благодарные зрители, которые, как Ася, затаив дыхание, наблюдали за этой красотой. Наблюдали тихонечко, как за чем-то запретным, боясь потревожить, спугнуть. Их одних деревья посвящали в свои тайны, для них открывали свою красоту, незаметную на бегу. Даже нахальные ближневосточные летучие мыши не смели потревожить их покой. Мыши выбрали себе приют на краю парка, заселившись коммунами в ветвях тамошнего старожила, древнего эвкалипта. Впрочем, на добропорядочных арендаторов они не походили – оголтело врываясь в крону на бреющем полете, они устраивали громкие семейные сцены и благословляли запаркованные внизу машины съеденным за день. Их обитель выглядела как социально неблагополучный район на окраине респектабельного города.
Парк есть парк, но Ближний Восток есть Ближний Восток, а потому под покровом темноты из домов, воровато озираясь, выбирались собачники. Их братья, иногда отнюдь не меньшие, производили по отношению к деревьям абсолютно непристойные действия, впрочем, поспешно удалялись, гонимые страхом хозяев быть застигнутыми. Снова наступала тишина. Только сильно озадаченные поиском добычи кошки деловито мышковали в кустах. Охотились они скорее из спортивного интереса, а может, для сохранения природного инстинкта, ибо заботу об их пропитании с удовольствием брали на себя жители домов, щедро снабжая усато-хвостатое племя отборной едой. Ася сама не раз оставляла им мясные обрезки и куски лежалой пастромы.
Кошки их дома были одинаково лояльны ко всем кормящим жильцам. Днем они приветливо встречали тех у подъезда, ночью же превращались в сущих бестий с замашками воровок и мышеубийц. С отвесной стены дома за их суетливой возней наблюдал умудренный жизнью хамелеон. Он высокомерно закатывал свои выпученные глаза, двигался сонно, медлительно и лишь в атаке на зазевавшуюся мошку был молниеносен. Проглотив добычу и скрывая глумливое удовольствие от очередной победы, он тут же делал вид, что, в отличие от озабоченных кошек, пребывает здесь с миссией куда более духовной. Замирал и, словно оцепенев, погружался в свои дремотные думы. До следующей зазевавшейся мошки. Опять тишина.
Ася любила это время и грустила, когда первое сонное чириканье птиц, сменяющее серенады сверчков и цикад, рассеивало ночное волшебство. И тогда, обессиленная бессонницей, убаюканная этой сказкой, она тихонько кралась в постель, надеясь в объятиях Морфея провести пару рассветных часов. Ее деревья оставались на своем посту. С достоинством и приветливо они встречали новый день. «Часовым полагается смена», – не было их девизом, хотя для многих жителей домов они были воистину часовыми любви. У них вообще не было ни девизов, ни гимнов, они просто жили, в свободе своей, полагаясь лишь на Создателя.
Ася завидовала их свободе, хотя себе свободы не желала. Рада была бы пожелать себе любви – но так уже во всем разуверилась и устала, что хотела только покоя.
…«Суккот снова выдался жарким – в Израиле в это время часто тепло. Опять у каждого подъезда воцарился традиционный шалаш. Днем шалаши защищают от солнца и кормят, а ночью превращаются в Летучих Голландцев, паруся хлипкими стенами от порывов южного ветра. Когда ветер слишком уж разыгрывается, ты боишься, что пальмовые ветви, служащие шалашам крышей, улетят в дальние края. У тебя скоро гости – дочка подруг с военной базы на праздник позвала. Ты могла бы попросить Марка помочь тебе с Суккой. Ну, раз уж он теперь твой мужчина. Навряд ли он отказал бы, но ты так боишься, чтобы он не подумал, что тебе, как и всем, от него что-то нужно, что привычно справишься сама. И полагаться на кого-либо, кроме себя, тоже боишься – не привыкла. И правильно, так надежнее.
