– А ты пока придумаешь, как меня уболтать, а уж по этой части ты известный специалист, кляйне хухем. Нет, не надо, пусть все будет как есть, по-честному. И рассказывать ничего не надо, ни тебе, ни мне, – сказала она, тряхнув челкой и как бы стряхивая недосказанную новость, но Марк заметил, как та вернулась в ее глаза. – Спасибо тебе за все, Марк, и разберись уже наконец в себе, тебе это пойдет. И Софу порадует, и меня, – добавила Ася и, не обременяя себя выходом по тропинке вокруг всех столиков, легко перепрыгнула через невысокие кустики лаванды, отделявшие кафе от тротуара. Мужчина жадно наблюдал, как мелькнули ее лодыжки, не столь тонкие и породистые, как у Эстер, но такие родные.
«Опять Новый год в одиночку встречать», – с тоской подумал он. Можно, наверное, с Софой, да пусть она с Асей своей воркует. Своей… м-да… А там и Судный день скоро.
Вечером того же дня позвонил Алик – недавний скомканный разговор оставил более чем неприятный осадок и чувство вины, другу не терпелось услышать подробнее, как прошла встреча Марка и Эстер и что же там произошло, привычно обсудить дела в их общем бизнесе и просто поговорить за жизнь. Так уж получилось, что несмотря на расстояния Марик остался его единственным задушевным другом, как и Алик у него. В момент его вечернего звонка Марк был мертвецки пьян. Такое он позволял себе редко, чуть чаще, чем никогда – пятьдесят граммов хорошего коньяка под приятный разговор или бокал вина с дамой – да, а так – нет. Он и потом не мог вспомнить, о чем они говорили с другом, рассказал ли он ему о своей потере и дурацкой истории с Эстер – наутро память лениво воспроизводила лишь окончание разговора: «Держись, старик, завтра же закажу билеты и приеду, дату пока, сам понимаешь, не знаю, но точно до Рош ха-Шана – это будет мой первый Новый год в Израиле, встретим его вместе. И да, поздравь нас обоих – я решился! Приеду ненадолго, побуду с тобой и вернусь в Ригу оформлять документы и собирать вещи. Много мне не надо – Светуля пока остается здесь, а с Ингой мы разводимся. Вот прилечу – поздравишь со всеми этими радостями. Зай гизунт! [42]»
«Хоть какая-то радость», – подумал Марк, вспомнив утром эту часть разговор с Аликом. Его подташнивало, голова была тяжелой и гулкой, по поводу чего мужчина позволил себе внеплановый выходной. Вскоре Алик перезвонил и сообщил, что купил билеты на двадцатое сентября. Похоже, он и сам был жутко рад, что с билетами решить вопрос удалось так быстро, лишь посетовал на восьмичасовое ожидание при пересадке в Праге, прямых рейсов на ближайшие даты не было. Все получалось настолько хорошо, насколько может быть в такой невеселой ситуации.
«Ну вот и славно, отвлекусь хоть немного и праздник вместе встретим», – рассуждал Марк, заваривая себе утренний кофе. В последнее время, причем он даже не заметил когда, у него появилась привычка по утрам дома разговаривать с собой вслух. Кажется, это началось с прихода в его жизнь Аси – ему очень нравилось просыпаться с ней по утрам и разговаривать за кофе – завтракать за все эти холостяцкие годы он так и не привык.
Когда Ася оставалась у него по утрам, она готовила завтрак, всегда на двоих, но ему не предлагала – знала, что его это сердит. Женская хитрость заключалась в том, что как бы себе она готовила такие вкусные вещи, что Марк нет-нет, да и соблазнялся, стаскивая с ее тарелки то оладушку, то сырник. Она делала вид, что не замечает, просто большую тарелку с обеими порциями ставила на стол, якобы для себя. Это была такая игра – вначале она кидалась поставить тарелку с приборами и ему, но тогда он говорил: «Ты же знаешь, я не завтракаю!», выходил за дверь, подбирал утреннюю газету, брошенную почтальоном на крыльцо, и с преувеличенным интересом углублялся в чтение.
Из всех его дурацких привычек эта Асю злила больше всего – неоднократно просила она его не читать за столом, и если можно – не включать за едой телевизор или радио, ей были дороги их совместный утренний завтрак и разговоры за ним. Теплые воспоминания детства, когда у нее еще были родители и то самое детство, как раз и относились к таким семейным завтракам выходного дня и ужинам будних. В последнее время, завтракая в одиночестве, Марк понял, что и ему эти утренние разговоры были очень важны, они заряжали его на целый день, а то и на несколько, до следующего завтрака вдвоем. Наверное, тогда-то в одинокие утра он и начал говорить сам с собой, но точно он этого не помнил, как-то не анализировал.
С момента их последней встречи тревога и беспокойство не покидали его. Для себя он точку в их отношениях не поставил, она вроде тоже, но неопределенность всегда раздражала Марка, а в столь чувствительном вопросе, пожалуй, еще и оскорбляла бы, не будь он так виноват.
