– Вить, вот зачем оскорблять уже который раз? Зачем? Я понимаю, что ты воспринял его слова как плевок в душу, но уподобляться ему зачем? Он глупый мальчишка, а ты мудрый, прошедший школу жизни боевой офицер и встаёшь с ним на одну доску!
– Я не упрекал, пап, – со слезами в голосе тем временем проговорил Илья, – я разобраться просто пытаюсь. И понять. Ты сам спросил почему, вот я предположение и высказал. Ты ведь не рассказывал никогда, как он погиб.
И вот тут босса окончательно сорвало, и он, повернувшись к Илье, эмоционально выдохнул:
– Ах я ещё и в этом виноват, что не рассказывал. Ну так слушай, почему не рассказывал! Потому что ничего красивого в этом рассказе, когда ты в грязи и крови тащишь под обстрелом орущего от дикой боли друга, умоляющего его прикончить, и обезболивающих никаких у тебя уже нет, и ты просто словами уговариваешь его потерпеть и убеждаешь, что он должен выжить хотя бы ради сыновей… и он собирает всю волю в кулак и терпит и старается тебе помочь, а потом, уже когда дошли, умирает у тебя на руках, пробормотав: «Извини, командир, не судьба видно». Вам очень такой рассказ нужен был?! Его я рассказать вам был должен?! Или рассказать, как Алинку пытали, чтобы компромат на меня получить, а она ни слова никому не сказала, вынеся то, что ни один мужик бы не вынес, и чуть ли не инвалидом после этого осталась?! Или то, что в нашем с ней тандеме сейчас именно она оценивает все риски и целесообразность сделок? Это?! Что я должен вам рассказывать?! И на каком основании я это, спрашивается, должен делать?! – на последних словах он шагнул к стене, и его кулак с грохотом врезался в неё.
Илья смотрел на него широко раскрытыми глазами, а когда он замолчал, нервно всхлипнул и проговорил:
– Папочка, прости меня пожалуйста. Я понял, что очень виноват, и согласен ехать в пансион и постараюсь там хорошо себя вести, и ни на что претендовать не буду, только не отказывайся от меня, пожалуйста. Мне ничего от тебя не надо, лишь не отказывайся. Мам, и ты прости, пожалуйста, – Илья повернулся ко мне и, судорожно сглатывая и вытирая рукой потекшие из глаз слёзы, продолжил: – я понимаю, что вряд ли простишь, но просто знай, что я понял и мне очень стыдно, что незаслуженно тебя оскорбил.
В этот момент я шагнула к нему, крепко обняла и зашептала в ухо:
– Илюш, я уже простила. Молодец, что сумел себя преодолеть. Я понимаю, что это было непросто.
– Ты готова спустить ему такие оскорбления? – озадаченно уставился на меня босс.
– Вить, мы все не святые. Да, он поступил плохо, наговорил мне много обидных слов, стараясь, как можно сильнее зацепить, но он искренне осознал свои ошибки. Я в таком не ошибаюсь, поэтому поверь мне. Сейчас он хочет сохранить отношения, а не личный комфорт.
– Ты это чувствуешь, мам? – Илья чуть отстранился и поднял на меня заплаканный взгляд.
Я молча кивнула.
– Скажи папе, пожалуйста, – продолжил он, – что я на любое наказание готов и любые ограничения, хоть на хлебе и воде сидеть и круглосуточно навытяжку стоять, или как Колю пусть к колдуну этому отправит, чтобы и меня он побил, лишь чтобы папа простил, и ещё чтобы ты хоть как-то Полине помогла, она не совсем такая плохая, как ты думаешь. А если и плохая, она ведь исправиться может. Хотя бы поговори с ней, пожалуйста. Ты ведь даже не видела её.
– Я поинтересоваться могу, зачем тебе Алина в качестве переводчика, если я рядом стою? – холодным тоном осведомился босс.
– Мне очень страшно, пап, – Илья вновь всхлипнул и продолжил: – страшно, что ты не простишь.
– Говорить гадости это не страшно, а вот как только сказали, что за свои слова отвечать придётся, так сразу страшно, – с усмешкой проговорил босс.
– Я до этого думал, что я прав, и поэтому страшно не было, даже если бы наказал ты. А потом ты объяснил, что я неправ, и стало страшно, – подавлено пояснил Илья.
– Понятно, – босс тяжело вздохнул, потом перевёл взгляд на меня и иронично спросил: – Алинка, скажи мне, родная, как тебе удаётся так быстро прощать тех, кто столь жёстко тебя унизить пытается?
– Вить, а я не воспринимаю это, как обиду. Я же знаю, что это неправда, так какой смысл воспринимать эти слова всерьёз? Они никакой роли не играют в глобальном смысле, так, мнение конкретного индивидуума и не более. Если он в нём упорствует, значит. мне нужно дистанцироваться от него, пересмотрел и извинился, значит, можно пытаться общение сохранить.
– А я так не могу. Умом понимаю, что права ты, конечно. Но вот простить, что мой собственный сын из-за какой-то юной хамки посмел оскорбить всех, кто заботился о нём, помогал, любил в конце концов, нет, это явно выше моих сил.
