– Девочка-то тут. Он явно к ней летал или её привёз. Вот ты и злишься.
– Нет, в данном случае это исключительно совпадение. У него мама тоже в этом санатории была, и вчера ночью у неё инсульт случился, в реанимацию попала, он к ней полетел, понервничал, вот результат.
– Анна Яковлевна? Очень жалко. Милая женщина. Сочувствую Вите. Сейчас как ей? Легче?
– Врачи делают всё, что могут, но у неё возраст. Так что перспективы не слишком радужные, однако надеемся на лучшее.
– Да, надеяться надо. Инсульт не окончательный приговор. У меня у отца два уже было, а ничего, отошёл потихоньку, сейчас с внуками возится, в школу водит. Может, и у Анны Яковлевны всё нормализуется. А ты ей, кстати, помочь не можешь?
– Паш, я не врач. Как я ей помогу?
– Девочке тогда как-то ведь помогла. Хотя повлияло на тебя тогда это плохо, поскольку сознание потеряла. Я даже напугался сначала. Вите потом звонил, спрашивал как ты.
– И ты хочешь мне предложить снова пожертвовать своим здоровьем ради того, чтобы не дать Вселенной забрать отсюда того, кого она решила? Ты считаешь здоровье Анны Яковлевны прерогативнее моего? Ты хочешь, чтобы я вместо неё парализованной оказалась?
– Ты что такое говоришь? Нет, конечно! Я не подумал, что на тебе это негативно сказаться может. Так по глупости спросил. Извини, пожалуйста! – в его голосе было столько неподдельного раскаяния, что я непроизвольно заулыбалась.
– Паш, вмешиваться в расклад Вселенной чревато. Поэтому делаю я это редко. Тогда не удержалась из-за Вити. Не будь его, не стала бы. Девочка здесь осталась без цели и неизвестно, сумеет ли хоть какую-то найти.
– У неё цель была остановить деструктивное поведение родителей своей смертью? – предположил он.
И я в полном недоумении озадаченно поинтересовалась:
– Паш, ты на полном серьёзе не споришь и допускаешь возможность такого расклада?
– Ну да, – кивнул он. – Ты удивлена, что не спорю? Витя спорит и не верит?
Я молча закивала. В вертолёте царил уже мрак, но Павел увидел, громко хмыкнул, потом проговорил:
– Я когда-то сам влез и расклад явно поменял. Ни к чему хорошему это не привело. Поэтому верю. Но стереотип всё равно срабатывает. Отец вон когда болел, я что угодно сделать был готов, врачей искал, реабилитацию хорошую организовал, даже в церковь ходил, свечки ставил о здравии. Что помогло не знаю. Но что-то помогло, и хочется верить, что если и нарушил какой-то расклад, лишь себе навредил.
Я внимательно посмотрела на него и задумчиво произнесла:
– Чужого на тебе ничего нет, но у тебя самого есть серьёзная проблема. Очень серьёзная, причём давняя какая-то. Возможно та, про которую сейчас намекнул. Ты в чём-то себя винишь, и это не даёт тебе нормально жить. У тебя неплохое распределение по всем верхним чакрам, а вот с нижними у тебя прям беда, и это оттягивает и неконтролируемо снижает общий твой уровень. Проработать не хочешь? У Вити наверняка выходы на хороших психологов и психиатров остались с которыми он сам работал. Плохих не порекомендует.
– Ты это видишь?
– Распределение? – переспросила я и кивнула: – Да, вижу. Иногда вижу ещё и связанную проблему, но у тебя там такой мощный блок, что лезть не хочу. Ты сам должен захотеть его снять. Потому что извне вмешательство чревато. Витя когда ко мне в подобной ситуации лез, я чуть не свихнулась. Так что без твоего желания проработать и переступить через это лезть никому не посоветую и сама не стану.
Пока я говорила лицо пилота окаменело от напряжения, и пальцы, крепче обхватили джойстик штурвала или как там его, не знаю, как эта ручка правильно называется. Услышав про мою проблему, он тут же перевёл разговор, позволяя себе уйти от столь неприятной для него темы:
– У тебя были подобные проблемы?
Я на мгновение задумалась, потом внутренне почувствовала, что своей откровенностью могу помочь ему, и негромко произнесла:
– Ещё какие, Паш. Сейчас уже могу говорить об этом, а раньше даже думать не могла, хотелось сдохнуть сразу. Когда Витя заставил признаться во всем, чуть с ума не сошла. Но к счастью не сошла и теперь совершенно спокойно могу говорить об этом, правда, достоянием гласности делать это не хочется. Можешь пообещать, что не расскажешь никому? Тогда с тобой поделюсь.
– Могила, – коротко ответил он, я поняла, что он имел в виду, что не расскажет ничего прям как покойник, после чего он с усмешкой продолжил: – Собаку какую-нибудь машиной сбила и считала это концом света?
– Нет, Паш. Мужиков всех боялась и не давала подойти ко мне, потому что в шесть лет меня изнасиловал педофил, и я посчитала себя порченой.
Паша грязно и смачно выругался, потом несколько раз проговорил «извини», затем нервно спросил:
– Кузьмич знает, кто это?
– Мой насильник погиб. У меня на глазах мучительно погиб, и это напугало меня даже больше самого изнасилования. Картина его ужасной гибели была жутким кошмаром, который вспоминать я не хотела ни за что. И вообще подсознательно ненавидела себя потому что не сумела дать ему отпор и тем самым обрекла и его, и себя на такое. Это было ужасное ощущение Паш.
– Что с ним случилось?
