И все же Спайкмен был прав в том, что Вашингтон в конечном итоге использует де-нацистскую Германию для сдерживания Москвы. Его работы военного времени были провидческими и в других отношениях. Спайкмен наиболее тонко обосновал, почему именно консолидированная Евразия может оказаться столь смертельно опасной даже для сильной и далекой Америки - аргумент, который нашел отклик у американских политиков на протяжении всей Второй мировой и холодной войн. Он показал, как тоталитарные государства практиковали тотализирующий подход к ведению войны. Когда Джордж Кеннан в начале холодной войны предупреждал, что такие государства будут использовать "разновидности коварства... столь же неограниченные, как сама человеческая изобретательность, и почти столь же неприятные", он учился у Спайкмена. 116 Даже дьявольская мораль, которую проповедовал Спайкмен, была не совсем такой, какой казалась.
"Вся цивилизованная жизнь опирается... в последней инстанции на власть", - писал он; любое общество, игнорирующее эту реальность, обречено на забвение. 117 Основной вопрос стратегических исследований заключался в том, как демократии могут сохранить свой образ жизни в ужасающий век глобальной войны. Ответ Спайкмена заключался в том, чтобы играть в геополитику безжалостно и настойчиво - настолько, чтобы спасти мир, в котором либеральные институты могли бы выстоять.
Какими бы ни были их разногласия, Макиндер, Мэхэн и Спайкмен принадлежали к демократической школе геополитики. Их целью была разработка стратегий, которые позволили бы свободным странам процветать. Однако существовала и авторитарная школа геополитики, которая ставила перед собой совершенно иные цели. Для этих мыслителей видение Макиндера - мир с тиранической Евразией в центре - не был кошмаром, который нужно предотвратить. Это была мечта, которую нужно осуществить.
Морские державы, пишет историк С. К. М. Пейн, имеют возможность основывать свою безопасность на экономическом процветании, что позволяет им реализовывать стратегии с положительной суммой, основанные на торговле и сотрудничестве. Континентальные державы существуют в стесненных, жестоких условиях, где самым верным путем к безопасности может быть вивисекция соседей. По тем же причинам демократия исторически скорее укоренялась в изолированных (или фактически изолированных) странах, не нуждавшихся в больших армиях, чем в континентальных государствах, нуждавшихся в них. Океаны способствовали экономической и политической открытости; тесные сухопутные пространства были лабораториями для агрессии и тирании. 118 Поэтому вполне логично, что демократическая школа геополитики была англо-американским творением, в то время как авторитарная школа возникла в континентальной Европе.
Эта последняя школа была, в некотором смысле, первоначальной: термин "геополитика" впервые был связан со шведским интеллектуалом Рудольфом Кьелленом и немецким географом Фридрихом Ратцелем в конце XIX - начале XX века. Эти мыслители находились под сильным влиянием социал-дарвинизма; они рассматривали нации как живые организмы, которые должны расширяться или умереть, и определяли государственность в расовых терминах. Возникшая в результате геополитика, пишет один из исследователей, была "мстительной и экспансионистской". Она ставила во главу угла принудительный поиск lebensraum, или "жизненного пространства", - термин, который придумал Ратцель; она расцвела в странах, таких как имперская Германия, где экспансионистские взгляды и нелиберальные ценности шли рука об руку. 119 Геополитика, сдержанная демократией, была суровой, но редко злой. Геополитика с автократическим уклоном была ядом, чистым и простым.
Олицетворением этого подхода стала "мюнхенская школа", возглавляемая генералом Карлом Хаусхофером. Хаусхофер был артиллерийским командиром в Первой мировой войне. После поражения Германии он участвовал в правых военизированных организациях, начав новую карьеру в качестве ученого. К концу 1920-х годов журнал Хаусхофера по геополитике продавался тиражом до 500 000 экземпляров в год; ежемесячные радиопередачи усиливали его послания. 120 Генерал был скорее плодовит, чем проницателен; он написал около сорока книг и 400 статей, многие из которых были бессвязными, повторяющимися и взаимно противоречивыми. Однако его послание хорошо подходило стране, которая чувствовала себя униженной Версальским соглашением, и нацистскому руководству, искавшему интеллектуальной легитимности для революционных замыслов.