На этом этапе майского кризиса казалось, что правительство исчерпало все возможности. Открытие Сорбонны лишь подстегнуло протестующих; действия CRS лишь вызвали общественную поддержку студентов; министры были заметно напуганы; традиционные социальные переговоры не смогли решить основные вопросы, которые парализовали нацию; а навыки де Голля в условиях кризиса, казалось, покинули его. Единственным выходом из сложившейся ситуации казался ФГДС Миттерана, который призывал к созданию временного правительства во главе с политиком-ветераном Мендес-Франсом, которое бы благополучно доставило государственный корабль в конституционную гавань новых президентских и национальных выборов. Поскольку ПКФ отнесся к этой идее с неохотой, у этого предложения не было никаких реальных шансов на успех.
По мере того как государственная власть неумолимо сползала на улицы, де Голль вновь обрел аппетит к политическому театру. На манер английской детективной писательницы Агаты Кристи, исчезнувшей на выходные, 29 мая де Голль пропал. Поначалу считалось, что он просто уехал в Коломбей, но вскоре стало ясно, что это не так. Даже Помпиду, похоже, не знал, куда делся генерал. Вскоре стали распространяться дикие истории: генерал покончил жизнь самоубийством; он собирает войска на границах Франции, как Людовик XVI во время своего злополучного полета в Варенн; он живет в изгнании за границей, как и в июне 1940 года. На самом деле он прилетел в Баден-Баден, немецкий курорт, который французская аристократия предпочитала в середине XIX века, когда в Париже стало слишком жарко. Теперь это база французских десантников, а также дом верного генерала Массу, который стоял рядом с де Голлем во время Второй мировой войны и в Алжире. 30 мая президент вновь прибыл в Париж, где во второй половине дня председательствовал на заседании Совета министров.
Эпизод в Германии привел к многочисленным расследованиям. И Массу, и Помпиду, стремясь представить себя в наилучшем свете, предположили, что президент, одолеваемый депрессией, впал в панику и что именно они вернули ему веру в себя. Также высказывались предположения, что де Голль пытался заручиться поддержкой войск Массу, чтобы предотвратить повторение Парижской коммуны 1871 года. Сторонники де Голля, в частности его зять генерал де Буасье, представляют более сочувственную картину.51 В их глазах полет в Баден-Баден был еще одной частью его политического театра, мастерским ходом, который позволил его стране увидеть глупость своих путей.
Опираясь на авторитетные свидетельства Франсуа Гогюэля и Жана Лакутюра, британский историк Джулиан Джексон составил наиболее убедительную интерпретацию 29 мая.52 То, что де Голль был подавлен и его одолевала усталость, не вызывает сомнений. Он и раньше проявлял подобные черты.53 Однако, как и в прошлом, он не был пассивным. Если однажды, возможно, после речи 24 мая, он и думал о том, чтобы выбросить полотенце, то к 29-му числу он, похоже, преодолел это уныние. Хотя он так и не стал мастером тактики, каким его изобразил де Буассье, Джексон утверждает, что он все же вернул себе чувство цели и снова был готов обдумать тот вид эффектного политического маневра, который хорошо помогал ему в прошлом. Вдали от Парижа, в безопасности от возможного нападения коммунистов на Елисейский дворец, он создал момент драмы, когда французский народ был вынужден смотреть в бездну; затем он мог вновь появиться как человек момента, фигура стабильности среди хаоса. Эта аура авторитета была очевидна в его речи к нации днем 30 мая. В отличие от выступления, состоявшегося шестью днями ранее, в нем не было попытки ответить на социальные чаяния протестующих; вместо этого де Голль подчеркнул главенство государства. Если оно не будет поддержано, Франция погрузится в революцию, в которой единственными победителями будут коммунисты. Подкрепляя эту угрозу, он объявил следующее: об отсрочке референдума, о котором он объявил ранее, о своем намерении остаться на своем посту, о готовности использовать любые полномочия, необходимые для поддержания порядка, и о назначении новых выборов в Национальное собрание в следующем месяце.