Когда я начинаю бежать к мужчине, внутри дома что-то взрывается. Меня отбрасывает в сторону силой взрыва, осколки освинцованного стекла ранят правую сторону моего лица и тела. Жар настолько силен, что боевые действия переносятся на улицу. Подняв глаза, я вижу, как Миколай стреляет Пиле в лицо, затем достает из-за пояса нож, чтобы полоснуть Слендермена один, два, три раза по животу, груди и горлу.
Миколай двигается с шокирующей скоростью и грацией. Он и сам похож на танцора – жестокая и смертоносная версия его жены. Менее чем за секунду он хватает Майкла Майерса за волосы и перерезает ему глотку.
Но у меня нет времени им восхищаться. Мое внимание привлекает только одна цель – мой седовласый враг на той стороне улицы, сияющий в отраженном свете пламени, словно сам Сатана.
Я встаю с травы и бегу к нему, все еще сжимая в руке «глок».
По обеим сторонам от Енина стоят два самых крупных его телохранителя. На обоих надеты маски, но ни один из них не соответствует комплекции Родиона. Мысль о том, куда, черт возьми, подевался его главный приспешник, не дает мне покоя. Представить не могу, чтобы Енин отправил его на какое-то тривиальное дело.
И я не могу перестать волноваться за Елену. Если бы у Родиона был выбор, куда пойти, он бы определенно направился на поиски объекта своей одержимости и притащил бы ее домой. Если он отыскал Елену… если он, мать его, хоть пальцем ее тронул…
Охрана Енина заметила меня. Оружие у них уже наготове. Из них двоих реакция левого быстрее, но недостаточно. Он не успевает прицелиться в меня, как я уже стреляю ему в шею и грудь. Его друг оказывается чуть успешнее. Он стреляет в меня в упор, прежде чем я успеваю попасть ему между глаз – к его сожалению, мой бронежилет прочнее его пули.
Однако отдача довольно болезненная и выбивает меня из равновесия, что, впрочем, идет мне только на пользу, потому что пуля Енина пролетает мимо, задев лишь мой бицепс, а не голову.
Не дожидаясь следующего выстрела, я врезаюсь в Алексея, как футболист, сбивая с ног. Я отпускаю свой «глок», чтобы обеими руками попытаться выбить у него пистолет, и несколько раз ударяю его запястьем об асфальт, пока «кольт» Енина не отлетает под автомобиль.
Если я когда-то и недооценивал Енина, то именно в этот момент. Это шестидесятилетний мужчина, который ниже меня на четыре дюйма. Я должен был размазать его по асфальту.
Но он обладает той силой и стратегией, которые можно отточить, лишь всю жизнь ожесточенно сражаясь. Енин нападает на меня с быстротой зверя и точностью снайпера. Он бьет меня тыльной стороной ладони по носу, а потом локтем в горло. Затем Алексей обращается к своей истинной цели – моему колену. Он обрушивает свою ногу на мою раздробленную уже когда-то коленную чашечку, прямо в ее самое уязвимое место.
Меня словно переносит на три года назад на пирс. Моя коленная чашечка снова ломается, взрываясь суперновой звездой боли, которая уничтожает все сигналы в моих нервных окончаниях. Я не могу ни двигаться, ни дышать. Я могу лишь кричать.
Енин пытается откатиться от меня, и его голубые глаза сияют триумфом. Он встает на ноги, чтобы схватить свой пистолет или ударить меня ногой в лицо – я не знаю. Мой одурманенный болью мозг решает, что Алексей пытается сбежать, а этого я не могу допустить, во что бы то ни стало. Собрав все силы, что у меня остались, я хватаю его за колени и дергаю, вырывая почву из-под ног, в результате чего мужчина снова падает на тротуар. Затем я бросаюсь на него сверху, не обращая внимания на вопящую агонию в моих коленях, когда осколки коленной чашечки скрежещут друг о друга.
Это уже не драка, а гребаное побоище. Мы избиваем и царапаем друг друга, бодаемся лбами, сражаемся с такой яростью, что мне хочется кусаться и рвать его на части, отодрать ему пальцы и веки, уничтожить любую часть его тела, до которой я могу дотянуться. Я нахожу эти полные ненависти голубые глаза и тычу в них большими пальцами, пытаясь ослепить его.
Этот человек принял протянутую моим отцом руку дружбы, а затем отстрелил
Енин силен, но я сильнее. Он жесток, а я гребаный садист. Он умрет от рук монстра, которого создал.
Мы сжимаем друг другу глотки. Алексей давит изо всех сил, но я в два раза сильнее, до тех пор, пока не слышу, как хрустят кости в его шее. Мои пальцы впиваются в его плоть, пока не начинает течь кровь, и я продолжаю сжимать, пока единственным светом в его глазах не остаются искры от моего сгорающего дома.
Только тогда я отпускаю.
И я все еще не закончил.
Я перехожу дорогу, не обращая внимания на свистящие вокруг пули. Я прихрамываю, тяжело опираясь на здоровую ногу и волоча за собой агонизирующее колено.
